Глава 1. Первый баг
Вика сидела на краю кровати в своей однушке, ноги широко раздвинуты, телефон в одной руке, кольцевая лампа светит прямо между бёдер. Она только что сделала серию — крупный план пизды, потом ракурс снизу, чтобы были видны и сиськи, и жопа, и всё вместе, блестящее от масла. «Золотой контент, сука», — пробормотала она и нажала «отправить» в закрытый Telegram-канал.
(далее…)Спальня Клэр. Каждый вечер после 22:00
Клэр не мылась между ног специально. С утра — душ, конечно, но после обеда, после бассейна, после прогулки по острову, после сигареты на террасе — она просто вытиралась полотенцем и шла дальше. К вечеру между бёдер скапливалось всё: пот, соль от моря, остатки солнцезащитного крема, лёгкий запах мочи после того, как она мочилась стоя в душевой кабине без мыла, и густой, тяжёлый мускус её собственной выделений за день. Запах был резкий, животный — кисло-солёный, с примесью пота и чего-то металлического. Она знала, что Аня чувствует это сразу, как только Клэр раздвигает ноги на кровати.
Каждый вечер ритуал был одинаковым.
Клэр садилась на край кровати, халат распахнут, ноги широко расставлены. Аня ползла к ней на четвереньках — голая, как всегда перед сном. Попка ещё розовая от дневных шлепков, между ног — блестящая от собственного неудовлетворённого возбуждения.
(далее…)Ванна в западном крыле. Остров Литтл-Сент-Джеймс, вечер после прибытия
Вилла на западном склоне была самой тихой. Здесь не слышно ни вертолётной площадки, ни криков с главного бассейна. Только шелест пальм и далёкий шум прибоя. Комната для ванн — огромная, мраморная, с потолком из стеклянных блоков, через которые льётся мягкий золотистый свет заката. В центре — круглая ванна, почти бассейн, диаметром метров пять. Вода уже налита, температура ровно 38 градусов, сверху плавает слой белой пены и лепестки гардении. Запах — сладкий, обволакивающий, как будто весь воздух пропитан молоком и ванилью.
Аня сидела на краю мраморной скамьи, всё ещё в том самом чёрном плаще Клэр, который ей накинули в участке. Под плащом — только трусики, уже третьи сутки те же. Она не снимала их даже ночью. Ноги босые, пальцы поджаты, волосы слиплись от соли и пота перелёта.
(далее…)Ночной выход из участка № 43
Участок на углу 129-й и Лексингтон пах мокрым асфальтом, прогорклым кофе и металлической пылью от старых решёток. Свет ламп дневного света был настолько холодным, что кожа казалась серой. Клэр вошла без стука, каблуки-шпильки простучали по линолеуму уверенно, как будто она приходила сюда каждый вторник забирать почту.
Дежурный сержант Рамирес даже не поднял взгляд от экрана.
— Опять ты, — буркнул он в пространство между клавишами. — Который уже раз за этот месяц?
— Четвёртый, — ответила Клэр спокойно, расстёгивая верхнюю пуговицу чёрного плаща. Под плащом — глянцевое боди из плотного трикотажа с глубоким вырезом спереди и сзади. Ткань обтягивала всё так плотно, что контур её вульвы проступал чёткой, почти геометрической линией — выпуклый холмик, разделённый тонкой полоской шва. Ниже — чёрные чулки в сетку, подвязки видны, когда она делает шаг. Никто в участке не считал нужным делать вид, что не замечает.
— Девочка в шестой камере, — Рамирес кивнул куда-то в коридор. — Её подобрали на рейде в «Розовом фонаре» на 118-й. Говорит, что ей одиннадцать. Документов нет. Имя — Аня. Больше ничего не знает. Или не хочет.
(далее…)
Марина Викторовна вошла в класс без обычного приветствия. Просто закрыла дверь за собой, постояла секунду, глядя на доску, где уже было написано:
Льюис Кэрролл. «Алиса в Стране чудес». Викторианские девочки. Пинафоры, панталонетки с прорезью и то, что под ними.
Она повернулась к классу. Сегодня её голос был ещё ниже, ещё тише, будто она рассказывала секрет, который нельзя произносить громко.
— Дети мои… Сегодня мы не будем читать про кроличью нору и Чеширского кота. Мы попробуем понять, почему взрослый мужчина, математик и священник Чарльз Доджсон — он же Льюис Кэрролл — так сильно, так нежно, так одержимо любил маленькую Алису Лидделл. И почему он часами фотографировал её, рисовал, раздевал, укладывал на траву, просил приподнять подол, чтобы лучше видны были ножки… и то, что между ними.
(далее…)
(спортзал, утро, примерно 8:40)
Двери спортзала стояли нараспашку, но внутри воздух был тяжёлый, спёртый — смесь пыли от старых матов, вчерашнего пота и резкого запаха спирта из открытых флаконов. Лампы дневного света гудели над головой, слишком яркие, слишком белые.
Три стола вдоль стены уже ждали: белая клеёнка, весы с облупленной краской, ростомер, стетоскопы, разложенные как инструменты для операции. Рядом со стеной прислонена складная ширма — пока сложенная, бесполезная. Четыре женщины в халатах: старшая с короткой стрижкой и голосом, от которого обычно все замирают, две помоложе, раскладывающие инструменты, и одна у окна, которая только писала в карточках, не поднимая глаз.
Девочек завели внутрь по двое. Сначала ещё слышался шёпот, отдельные смешки, кто-то толкнул локтем подругу. Но когда старшая врач подняла руку и произнесла спокойно, как будто объявляла расписание:
— Девочки. Слушаем. Сейчас медосмотр. Раздеваемся до трусиков. Всё остальное складываем аккуратно на скамейки у стены. Обувь тоже снимаем. Носки можно оставить.
(далее…)В маленькой однокомнатной студии было душно и шумно, как всегда по вечерам. Запах жареной картошки с кухни смешивался с запахом мокрых курток, которые ещё не успели высохнуть на вешалке у двери. Диван родителей уже был разложен наполовину — Джо просто бросил на него свою сумку и сел, вытянув ноги. Ханна стояла у плиты, мешая что-то в сковородке, локтем отодвигая стопку тарелок, чтобы было куда поставить чайник.
Макс, шестилетний, ввалился первым, швырнул рюкзак прямо на пол и тут же полез под стол искать свой конструктор. Марта вошла следом, молча, чуть ссутулив плечи. Школьная форма на ней сидела уже тесновато: юбка-плиссе задралась чуть выше положенного, белые хлопковые трусики мелькали каждый раз, когда она наклонялась, чтобы стащить мокрые кроссовки. Она переступала через завалы — через Максовы машинки, через сумку отца, через пакет с хлебом, который кто-то уронил у порога.
(далее…)Марина Викторовна стоит у доски, скрестив руки на груди, но не строго — скорее задумчиво, почти мечтательно. На доске всё та же надпись: «А.С. Пушкин. «Евгений Онегин». Быт и нравы дворянского общества 1810–1820-х годов».
Она начинает говорить медленно, будто сама погружается в то время.
— Дети мои… Чтобы по-настоящему понять, что чувствовали Татьяна, Ольга, молодые девушки той поры, нам нужно хотя бы на мгновение оказаться в их коже. Буквально. Представьте себе летний день 1820 года. Жарко. Воздух тяжёлый, пахнет липами и нагретым деревом. Девушка сидит в саду на деревянной скамейке. Или идёт по аллее. Или едет в открытой коляске. Под платьем — только тончайшая батистовая сорочка, едва до середины икры. И всё. Больше ничего. Ни кружевных панталон, ни шёлковых подвязок, ни тех маленьких, плотно облегающих трусиков, к которым мы привыкли. Ничего, что бы создавало между её телом и миром эту… дополнительную оболочку, эту защиту, эту дистанцию.
(далее…)
Утро было тёплым и сонным, одним из тех, когда время будто забывает тикать. Свет пробивался сквозь тонкую льняную занавеску и ложился на деревянный пол длинными золотистыми полосами. В комнате пахло вчерашним мёдом, слегка выдохшимся ванильным печеньем и её собственной кожей — тёплой, чуть сладковатой, как нагретое солнцем молоко.
Аня спала на самом краю большой кровати, свернувшись почти в комочек. Одеяло давно сползло на пол, простыня запуталась где-то у щиколоток. Она лежала на боку, подложив ладошку под щёку, а вторую руку свободно вытянув вдоль тела. Ноги слегка согнуты в коленях, одна коленка прижата к животу, другая чуть отставлена — открытая, беззащитная поза спящего ребёнка, который ещё не научился стесняться своего тела.
(далее…)