В небольшой аудитории средней школы в пригороде Бостона доктор Элиот Смит стоял у доски и смотрел на своих двенадцатилетних учеников с лёгкой, почти провокационной улыбкой. Тема сегодня была особенно «горячей» — Салемский процесс и пуританская Америка XVII века.
— Многие думают, что пуритане были скучными святошами, которые боялись даже взглянуть на собственное тело, — начал он спокойно. — На самом деле всё было гораздо интереснее. Прикрываясь высшей святостью и борьбой с грехом, они создали то, что сегодня мы могли бы назвать легализованным порно того времени.
В школьных коридорах третьего этажа, где всегда пахло пылью от старых учебников и сладковатым ароматом дешёвых духов, Петька снова устроил свою любимую охоту. Он был тем самым озорником, которого все знали: худой, вертлявый, с вечно растрёпанной чёлкой и глазами, в которых плясали бесенята. Девочки из параллельных классов уже научились прижиматься к стенам, когда он появлялся, но это только разжигало в нём азарт.
Сегодня перемена выдалась особенно шумной. Звонок ещё не успел отзвенеть, а коридор уже кишел девчонками в коротких школьных юбочках — кто-то нарочно подшивал их повыше, кто-то просто не успевал следить за формой. Петька вынырнул из-за угла, как маленький хищник, и сразу прицелился на стайку из трёх подружек, которые стояли у окна и шептались о чём-то своём, наивном и девичьем.
Утро в спортзале было холодным и гулким. Игорь шёл за Виктором Палычем, чувствуя себя чужим и неуместным среди запаха резины, пота и старых матов. Но образ голой дочери, спящей на полу дома, не давал ему покоя и гнал вперёд.
Физрук остановился в центре зала, заложил мощные руки за спину и повернулся к Игорю. Он выглядел как гранитный монумент дисциплины.
— Беспокоитесь за дочь, Игорь Петрович? — спокойно спросил Палыч, даже не обернувшись полностью. — Похвально. Многие родители вспоминают о детях только когда те приносят медали или проблемы. Хотите посмотреть, как мы работаем? Смотрите. У нас всё строго в рамках спортивной этики и функциональной необходимости. Никакого харассмента. Только подготовка тела к результату.
Дверь в тренерскую комнату скрипнула тихо, почти робко. В нос Стасе сразу ударил знакомый запах: крепкий чёрный чай, старая кожа дивана, выцветшие бумаги и тот самый терпкий аромат массажного масла, который всё ещё стоял на её коже.
Виктор Палыч сидел за старым письменным столом, заваленным ведомостями и протоколами. На нём была та же синяя олимпийка, что и на уроке. Он что-то писал, не поднимая головы, даже когда дверь закрылась.
Стася прошла внутрь, намеренно громко стуча кроссовками по линолеуму, и остановилась прямо напротив стола. Сердце колотилось так, что казалось, он слышит.
Палыч медленно поднял взгляд. Холодный, тяжёлый, полностью профессиональный.
— Что-то забыла, Кузнецова?
Стася прикусила нижнюю губу. Щёки горели, но она заставила себя посмотреть ему прямо в глаза.
— Ваши наказания… они слишком мягкие, Палыч, — произнесла она низким, чуть хриплым голосом. — Девочки поплачут, покраснеют и через день всё забудут. Это не работает. Не по-настоящему.
Зал школьного спортзала пропах застарелой резиной матов, хлоркой от недавно вымытого пола и тем особым, липким холодным потом, который появляется только в марте, когда отопление ещё работает на полную, а окна не открывают. Воздух был тяжёлым, густым, как в старой бане. Сквозь высокие, давно не мытые окна косо падали лучи солнца, в которых медленно кружились миллионы пылинок, словно ленивые снежинки в забытом аквариуме.
Десятый «Б» девчоночьей половиной вяло «играл» волейбол. На самом деле это больше напоминало хаотичное перекидывание мяча, где каждая попытка выглядела как случайность. Мяч летал криво, медленно, будто сам стеснялся участвовать в этом позоре.
Лена, худенькая, с острыми локтями и вечно испуганными глазами, зажмурилась, когда мяч полетел прямо на неё. Она выставила вперёд руки-плети — мяч глухо шлёпнулся о её предплечья и отлетел в сторону, ударившись о шведскую стенку с жалобным звуком. С противоположной стороны сетки Катя даже не сделала шага — просто стояла, чуть приоткрыв рот, и лениво поправляла сползающую лямку белой майки, под которой уже заметно обозначились маленькие, но уже вполне сформировавшиеся груди.
Дорога до лагеря превратилась в настоящую пытку. В старой, пропахшей бензином «Ладе» воздух был густым и тяжёлым: смесь прокисшего мужского пота, дешёвого освежителя «Ёлочка» с резким хвойным ароматом и раскалённого на солнце дерматина сидений. Всё это смешивалось в липкую, тошнотворную вонь, от которой кружилась голова.
Лера сидела на заднем сиденье, чувствуя, как тонкая ткань джинсов немилосердно врезается в промежность. Жара делала своё дело — между ног стало влажно, скользко и невыносимо раздражающе. Она то и дело ерзала, пытаясь отлепить мокрую ткань от нежных половых губ, но каждое движение только сильнее натирало чувствительную кожу. Это мелкое, но постоянное раздражение бесило её гораздо сильнее, чем бесконечный мамин щебет с переднего сиденья.
Когда дверь в квартиру Ани захлопнулась, девочки на секунду замерли в тишине. После шумного школьного дня здесь было почти слишком спокойно. Они так и остались в полной школьной форме — белые блузки, короткие тёмно-синие юбки, аккуратные пиджаки. Переодеваться не стали. Именно эта форма, которая весь день прятала их безумную тайну, теперь возбуждала сильнее всего.
Аня прошла в свою комнату и встала у письменного стола, как будто это была школьная доска. Она выпрямила спину, слегка расставила ноги на ширину плеч и открыла учебник истории на главе про Крестовые походы. Ручка в руке, взгляд сосредоточенный и серьёзный — настоящая лучшая ученица класса. Белоснежная блузка застёгнута на все пуговицы до самого верха, воротничок идеально лежит, волосы собраны в аккуратный хвост. Со стороны — образец скромности и прилежания.
А под строгой короткой юбкой творилось совсем другое.
Аня стояла без трусиков. Её гладкая, уже снова влажная киска была полностью открыта прохладному воздуху комнаты. Нежные половые губки слегка припухли от долгого возбуждения, а между ними поблёскивала влага. При каждом небольшом движении бёдрами ткань юбки едва заметно касалась обнажённой кожи, заставляя по телу пробегать сладкие мурашки. Маленькие упругие сиськи под блузкой и тонким лифчиком были напряжены, соски — твёрдые и чувствительные, болезненно трущиеся о ткань при каждом вдохе.
Перемена после физики казалась бесконечной. Коридор был заполнен шумом, криками и топотом ног, но в дальнем тупике, возле старого неработающего мужского туалета, было почти пусто. Только пыльные окна и слабый запах хлорки.
Аня стояла, прижавшись спиной к холодной кафельной стене, и смотрела на Инну с дерзкой, почти злой улыбкой.
— Ну что, Инка, «слабо» всё ещё действует? — тихо, но отчётливо произнесла она. — Или уже обосралась?
Инна почувствовала, как жар ударил в лицо. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышно на весь этаж.
— Действует, — выдохнула она. — Вместе. На счёт три.
Они быстро оглянулись по сторонам и юркнули в женский туалет. Последняя кабинка, самая дальняя. Хлипкая задвижка щёлкнула с предательским звуком. В тесной кабинке сразу стало душно. Запах дешёвого мыла и их собственных возбуждённых тел смешался в воздухе.
— Быстро, — прошептала Аня и уже потянула руки под юбку.
Они стояли лицом друг к другу. Руки дрожали. Сначала Аня. Она задрала свою короткую школьную юбку до талии, открыв гладкие бёдра и аккуратную, уже слегка влажную письку. Тонкие белые трусики с кружевной резинкой медленно сползли вниз по ногам. Она переступила через них и сунула влажный комочек ткани глубоко в карман пиджака.
Утро понедельника в семье Ковальских всегда напоминало идеально отлаженный часовой механизм. Никаких опозданий, никаких разбросанных вещей. Алина стояла перед зеркалом, застегивая пуговицы белоснежной блузки. Десятый класс «А» требовал безупречности, а мама — ещё и «моральной чистоты».
— Алина, юбка должна быть ровно на два пальца выше колена, не короче, — раздался строгий голос Елены Викторовны из коридора. — И проверь, чтобы колготки были без зацепок. Ты же знаешь, как это выглядит.
«Это выглядит как тюрьма», — подумала Алина, но вслух покорно ответила:
Марина Викторовна вошла в класс без обычного приветствия. Просто закрыла дверь за собой, постояла секунду, глядя на доску, где уже было написано:
Льюис Кэрролл. «Алиса в Стране чудес». Викторианские девочки. Пинафоры, панталонетки с прорезью и то, что под ними.
Она повернулась к классу. Сегодня её голос был ещё ниже, ещё тише, будто она рассказывала секрет, который нельзя произносить громко.
— Дети мои… Сегодня мы не будем читать про кроличью нору и Чеширского кота. Мы попробуем понять, почему взрослый мужчина, математик и священник Чарльз Доджсон — он же Льюис Кэрролл — так сильно, так нежно, так одержимо любил маленькую Алису Лидделл. И почему он часами фотографировал её, рисовал, раздевал, укладывал на траву, просил приподнять подол, чтобы лучше видны были ножки… и то, что между ними.
