Рубрика: школьницы

Когда дверь в квартиру Ани захлопнулась, девочки на секунду замерли в тишине. После шумного школьного дня здесь было почти слишком спокойно. Они так и остались в полной школьной форме — белые блузки, короткие тёмно-синие юбки, аккуратные пиджаки. Переодеваться не стали. Именно эта форма, которая весь день прятала их безумную тайну, теперь возбуждала сильнее всего.

Аня прошла в свою комнату и встала у письменного стола, как будто это была школьная доска. Она выпрямила спину, слегка расставила ноги на ширину плеч и открыла учебник истории на главе про Крестовые походы. Ручка в руке, взгляд сосредоточенный и серьёзный — настоящая лучшая ученица класса. Белоснежная блузка застёгнута на все пуговицы до самого верха, воротничок идеально лежит, волосы собраны в аккуратный хвост. Со стороны — образец скромности и прилежания.

А под строгой короткой юбкой творилось совсем другое.

Аня стояла без трусиков. Её гладкая, уже снова влажная киска была полностью открыта прохладному воздуху комнаты. Нежные половые губки слегка припухли от долгого возбуждения, а между ними поблёскивала влага. При каждом небольшом движении бёдрами ткань юбки едва заметно касалась обнажённой кожи, заставляя по телу пробегать сладкие мурашки. Маленькие упругие сиськи под блузкой и тонким лифчиком были напряжены, соски — твёрдые и чувствительные, болезненно трущиеся о ткань при каждом вдохе.

(далее…)

Перемена после физики казалась бесконечной. Коридор был заполнен шумом, криками и топотом ног, но в дальнем тупике, возле старого неработающего мужского туалета, было почти пусто. Только пыльные окна и слабый запах хлорки.

Аня стояла, прижавшись спиной к холодной кафельной стене, и смотрела на Инну с дерзкой, почти злой улыбкой.

— Ну что, Инка, «слабо» всё ещё действует? — тихо, но отчётливо произнесла она. — Или уже обосралась?

Инна почувствовала, как жар ударил в лицо. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышно на весь этаж.

— Действует, — выдохнула она. — Вместе. На счёт три.

Они быстро оглянулись по сторонам и юркнули в женский туалет. Последняя кабинка, самая дальняя. Хлипкая задвижка щёлкнула с предательским звуком. В тесной кабинке сразу стало душно. Запах дешёвого мыла и их собственных возбуждённых тел смешался в воздухе.

— Быстро, — прошептала Аня и уже потянула руки под юбку.

Они стояли лицом друг к другу. Руки дрожали. Сначала Аня. Она задрала свою короткую школьную юбку до талии, открыв гладкие бёдра и аккуратную, уже слегка влажную письку. Тонкие белые трусики с кружевной резинкой медленно сползли вниз по ногам. Она переступила через них и сунула влажный комочек ткани глубоко в карман пиджака.

(далее…)

• Мамин контроль
• Мамин контроль. ч.2. Хитрость и перевоспитание

Утро понедельника в семье Ковальских всегда напоминало идеально отлаженный часовой механизм. Никаких опозданий, никаких разбросанных вещей. Алина стояла перед зеркалом, застегивая пуговицы белоснежной блузки. Десятый класс «А» требовал безупречности, а мама — ещё и «моральной чистоты».

— Алина, юбка должна быть ровно на два пальца выше колена, не короче, — раздался строгий голос Елены Викторовны из коридора. — И проверь, чтобы колготки были без зацепок. Ты же знаешь, как это выглядит.

«Это выглядит как тюрьма», — подумала Алина, но вслух покорно ответила:

— Да, мама.

(далее…)

Марина Викторовна вошла в класс без обычного приветствия. Просто закрыла дверь за собой, постояла секунду, глядя на доску, где уже было написано:

Льюис Кэрролл. «Алиса в Стране чудес». Викторианские девочки. Пинафоры, панталонетки с прорезью и то, что под ними.

Она повернулась к классу. Сегодня её голос был ещё ниже, ещё тише, будто она рассказывала секрет, который нельзя произносить громко.

— Дети мои… Сегодня мы не будем читать про кроличью нору и Чеширского кота. Мы попробуем понять, почему взрослый мужчина, математик и священник Чарльз Доджсон — он же Льюис Кэрролл — так сильно, так нежно, так одержимо любил маленькую Алису Лидделл. И почему он часами фотографировал её, рисовал, раздевал, укладывал на траву, просил приподнять подол, чтобы лучше видны были ножки… и то, что между ними.

(далее…)

(спортзал, утро, примерно 8:40)

Двери спортзала стояли нараспашку, но внутри воздух был тяжёлый, спёртый — смесь пыли от старых матов, вчерашнего пота и резкого запаха спирта из открытых флаконов. Лампы дневного света гудели над головой, слишком яркие, слишком белые.

Три стола вдоль стены уже ждали: белая клеёнка, весы с облупленной краской, ростомер, стетоскопы, разложенные как инструменты для операции. Рядом со стеной прислонена складная ширма — пока сложенная, бесполезная. Четыре женщины в халатах: старшая с короткой стрижкой и голосом, от которого обычно все замирают, две помоложе, раскладывающие инструменты, и одна у окна, которая только писала в карточках, не поднимая глаз.

Девочек завели внутрь по двое. Сначала ещё слышался шёпот, отдельные смешки, кто-то толкнул локтем подругу. Но когда старшая врач подняла руку и произнесла спокойно, как будто объявляла расписание:

— Девочки. Слушаем. Сейчас медосмотр. Раздеваемся до трусиков. Всё остальное складываем аккуратно на скамейки у стены. Обувь тоже снимаем. Носки можно оставить.

(далее…)

В маленькой однокомнатной студии было душно и шумно, как всегда по вечерам. Запах жареной картошки с кухни смешивался с запахом мокрых курток, которые ещё не успели высохнуть на вешалке у двери. Диван родителей уже был разложен наполовину — Джо просто бросил на него свою сумку и сел, вытянув ноги. Ханна стояла у плиты, мешая что-то в сковородке, локтем отодвигая стопку тарелок, чтобы было куда поставить чайник.

Макс, шестилетний, ввалился первым, швырнул рюкзак прямо на пол и тут же полез под стол искать свой конструктор. Марта вошла следом, молча, чуть ссутулив плечи. Школьная форма на ней сидела уже тесновато: юбка-плиссе задралась чуть выше положенного, белые хлопковые трусики мелькали каждый раз, когда она наклонялась, чтобы стащить мокрые кроссовки. Она переступала через завалы — через Максовы машинки, через сумку отца, через пакет с хлебом, который кто-то уронил у порога.

(далее…)

В 2026 году в одной из «прогрессивных» частных академий Полтавской области ввели новую систему безопасности. Официально она называлась «Биометрический многофакторный допуск уровня 4+», но все в школе быстро окрестили её просто «пиздец-контроль» или «проверка кисок».

(далее…)

Марина Викторовна стоит у доски, скрестив руки на груди, но не строго — скорее задумчиво, почти мечтательно. На доске всё та же надпись: «А.С. Пушкин. «Евгений Онегин». Быт и нравы дворянского общества 1810–1820-х годов».

Она начинает говорить медленно, будто сама погружается в то время.

— Дети мои… Чтобы по-настоящему понять, что чувствовали Татьяна, Ольга, молодые девушки той поры, нам нужно хотя бы на мгновение оказаться в их коже. Буквально. Представьте себе летний день 1820 года. Жарко. Воздух тяжёлый, пахнет липами и нагретым деревом. Девушка сидит в саду на деревянной скамейке. Или идёт по аллее. Или едет в открытой коляске. Под платьем — только тончайшая батистовая сорочка, едва до середины икры. И всё. Больше ничего. Ни кружевных панталон, ни шёлковых подвязок, ни тех маленьких, плотно облегающих трусиков, к которым мы привыкли. Ничего, что бы создавало между её телом и миром эту… дополнительную оболочку, эту защиту, эту дистанцию.

(далее…)

Катя стояла у доски — ноги широко раздвинуты, колени дрожат, руки тянут ягодицы в стороны так сильно, что пальцы побелели от напряжения. Юбка задрана до талии и зажата в зубах, блузка расстёгнута до пупка, грудки обнажены, сосочки твёрдые и тёмно-коричневые, торчат вперёд, как будто просят внимания.

Писечка полностью открыта перед всем 5 «А»: большие губы набухшие, тёмно-розовые, малые толстые и вывернутые наружу, клитор торчит крупной горошинкой, блестящей от густой смазки, вход во влагалище сокращается ритмично, прозрачная струя уже стекает по внутренней стороне бёдер и капает на паркет между туфельками.

(далее…)