Рубрика: Uncategorized

HR забота

Вечернее расслабление на вилле приняло неожиданно доверительный оборот, когда огромная мраморная ванная комната наполнилась густым, ароматным паром от горячей воды. Виктория скинула деловой костюм, оставшись абсолютно обнаженной, и с царственной грацией погрузилась в просторную чашу купели, усыпанную лепестками роз.

Для троих её юных горничных этот вечер принёс ритуал «заботы и гигиены». Согласно строгому распорядку дома, Аня, Маша и Катя были обязаны находиться в ванной комнате полностью голыми, без единой нитки на теле, чтобы обслуживать хозяйку. На них не было ни коротких платьиц, ни передников — только их хрупкие, юные тела, гладкие кожи и совершенно детские, неразвитые фигурки, которые от высокой влажности и жара покрылись легким испариной.

Сцена 1

Воздух в гардеробной Виктории был сгущен ароматами дорогого парфюма, замши и натурального меха. За полупрозрачной матовой дверью раздавался ровный, размеренный звук: Виктория неторопливо наносила масло для загара на свои бедра, готовясь к выходу к бассейну.

Катя стояла на коленях между рядами длинных соболиных шуб, пытаясь достать упавшие с верхнего яруса плечики. На ней было то самое короткое черное платьице и белоснежный передник. В этой позе юбчонка задралась выше некуда, полностью оголяя гладкие, подтянутые ягодички, розовый кружок анусика и узкую, детскую щелочку, которая от страха и постоянного возбуждения уже блестела от прозрачной, тягучей смазки.

Утреннее солнце заливало мраморную террасу виллы, но атмосфера в хозяйской спальне была далека от идиллической.

Виктория стояла у панорамного окна, небрежно распахнув шелковый халат. Из-под тонкой ткани контрастно выделялся комплект из черного кружевного бюстгальтера, туго затянутого пояса и шелковых чулок. Ее аккуратная, безупречно ухоженная вульва с плотно сомкнутыми розовыми створками находилась ровно на уровне глаз Алины.

Алина, проработавшая на вилле два года, стояла перед госпожой на коленях. Это был ее последний рабочий день, а точнее — последняя «прощальная отработка». Уткнувшись лицом в нежную кожу между бедер Виктории, Алина изо всех сил старалась работать языком аккуратно и глубоко, вылизывая клитор и раздвигая аккуратные губы, чтобы хоть как-то смягчить гнев хозяйки.

Солнце за окном уже почти село, выкрасив обшарпанную кухню съёмной однокомнатной квартиры в тёплый янтарный цвет. На столе едва помещались тяжёлые фирменные пакеты из дорогого супермаркета — там были свежие ягоды, упакованный в фольгу запечённый лосось, несколько видов сыра, мягкие круассаны и стейки, о существовании которых Елена раньше только слышала.

София, хлопая ладошками и забавно припрыгивая на ковре, крутилась возле гостя.

— Дядя Дима плисол! Подалки, ула! — пищала трёхлетняя девочка, пытаясь заглянуть во вместительный пакет с игрушками, откуда уже виднелась коробка с большим интерактивным медведем.

Почему табу на детскую анатомию не защищает, а калечит

Современный социум гордится своей прогрессивностью, но продолжает хранить фундаментальную, лицемерную брешь в самом центре своей культуры: жесточайшее табу на детскую анатомию, на разговор о детской писе, на право ребенка знать, чувствовать и свободно воспринимать собственное тело.

Под видом «защиты от объективации» общество намертво запечатывает детскую писю в зону абсолютного молчания, стыда и невидимости. Но невидимость не означает безопасность. Запрет на естественное осмысление детской писи не бережёт ребенка — он делает его слепым, беспомощным и изувеченным.

В доме стояла сухая, стерильная тишина. Утреннее солнце пробивалось сквозь высокие панорамные окна, заливая полированный паркет молочным светом. Никаких штор: в обществе, где детская пися признана высшим стандартом чистой эстетики, скрывать нечего.

11-летняя Лия стояла перед большим овальным зеркалом в полный рост. Она была абсолютно обнажена. Вся её жизнь с самых первых шагов протекала без одежды — закрывать писю до определенного момента считалось противоестественным и стыдным.

Солнечный свет больно бил по глазам, отражаясь от полированных ступеней художественного училища. Десятилетняя Анька еле успевала за мамой, которая буквально тащила ее за руку вверх по лесенке. Мамины пальцы сжимали ее запястье как стальные тиски. На карту было поставлено абсолютно все: два года безжалостных занятий с репетиторами, все семейные сбережения, отложенные на оплаты изостудий, и бесконечные мамины амбиции. Провал означал бы не просто неудачу — это был бы конец света, крах всего их хрупкого мира.

День, когда мама Фира решила, что Марта должна пойти на курсы кройки и шитья при комбинате бытового обслуживания на улице Королева, вошел в историю квартиры как «Великая швейная революция». Мама Фира подошла к вопросу с чисто практической, одесской жизненной хваткой:

— Марточка, ты уже сидишь на моих ушах тринадцать лет и только переводишь туалетную бумагу и макароны, — заявила мама, разглаживая ладонью старую выкройку из журнала «Работница». — Лепить из глины — это для бездельников с Французского бульвара, у которых папа работает в торге. А швея — это хлеб с маслом, и даже, если бог даст ума, с тонким слоем докторской колбасы!

Январское утро пробиралось в комнату сквозь мутные, заиндевевшие по краям стёкла, заливая всё вокруг бледным, синеватым светом. В воздухе висела та особая зимняя тишина, когда весь город ещё спит, съёжившись от мороза, а в квартире едва слышно пощёлкивают остывающие батареи.

На кровати, разметавшись среди смятых простыней, спала Аня. Стянула одеяло, и теперь её хрупкое, тонкое тело было полностью открыто утреннему свету. Она лежала на боку, слегка поджав коленки, совершенно голенькая — маленькая, изящная, похожая на изваяние из фарфора. Выпуклости плоской, еще совсем детской грудки едва поднимались в такт ровному дыханию, ниже аккуратно вырисовывалась узкая, гладкая попочка, а между тонких ножек темнела аккуратная щелка писюшки. В этой наготе не было никакого вызова — лишь абсолютная, беззащитная детская естественность. Аня была из тех девчонок, для кого одежда в собственной комнате казалась лишним, мешающим предметом.

Аня стояла посреди замершего в полумраке бутика эротического белья, и её дыхание сбивалось с привычного ритма. Две короткие пряди, собранные по обе стороны головы в аккуратные хвостики, слегка поддрагивали при каждом повороте её головы. Взгляд девочки хаотично метался по вешалкам, полкам и манекенам — глаза буквально разбегались от изобилия фактур, кружев и шёлка. Это место казалось ей другой планетой, бесконечно далекой от привычного мира. В памяти мгновенно всплывал собственный бельевой комод дома: скучные хлопковые комплекты, которые ей всегда покупала мама, с наивными рисунками — милыми лягушатами, неуклюжими пингвинками и пастельными цветочками. Там всё было скрыто, по-детски безопасно и привычно. Здесь же витала атмосфера взрослой, ничем не прикрытой чувственности.

Каждый шаг между рядами отзывался во всём теле. Аня протянула руку и кончиками пальцев коснулась первого попавшегося комплекта — ярко-розового, выполненного из невесомой полупрозрачной сетки с тонкими атласными лентами. На мгновение она представила, как этот насыщенный, почти вызывающий цвет контрастирует с её светлой кожей, как тонкие бретели охватывают плечи и бедра. От этой мысли внутри что-то оборвалось. Сердце сделало резкий толчок, и глухой, частый пульс отдал прямо в уши. Вслед за ускорившимся биением сердца пришло неожиданное, острое физическое ощущение: её писюшка отозвалась мгновенной, отчётливой пульсацией. Мышцы малого таза непроизвольно сокращались в ритм учащенному пульсу, а к стенкам влагалища прилила горячая кровь, вызывая глубокое, анатомчески отчётливое чувство тяжести и нарастающего тепла. Влагалище пульсировало волнами, реагируя на каждый новый образ, вспыхивающий в ее воображении.