Солнечный свет больно бил по глазам, отражаясь от полированных ступеней художественного училища. Десятилетняя Анька еле успевала за мамой, которая буквально тащила ее за руку вверх по лесенке. Мамины пальцы сжимали ее запястье как стальные тиски. На карту было поставлено абсолютно все: два года безжалостных занятий с репетиторами, все семейные сбережения, отложенные на оплаты изостудий, и бесконечные мамины амбиции. Провал означал бы не просто неудачу — это был бы конец света, крах всего их хрупкого мира.
В экзаменационной аудитории пахло палитрой, льняным маслом и пылью. Трое преподавателей с холодными, усталыми лицами разглядывали Анькин итоговый рисунок.
— Это совершенно не уровень нашей школы, — сухо произнес главный член комиссии, мужчина с седыми усами, потирая переносицу. — Постановка формы отсутствует, живопись грязная, мазня. Девочке лучше найти себя в чем-то другом.
Слова прозвучали как смертный приговор. Анька стояла у огромного планшета, и слезы молча застилали ей глаза, превращая фигуры строгих педагогов в размытые пятна. Все кончено. Как она выйдет к маме? Что она ей скажет? Мама же просто умрет прямо там, на скамейке в сквере.
Когда остальные абитуриенты разошлись, в аудитории остался лишь один из проверяющих — пожилой дядя в помятом пиджаке, с запятнанными краской пальцами. Он тихо подошел к плачущей девочке, размазывающей слезы по щекам.
— Ты так сильно хочешь здесь учиться? — тихо спросил он, оглядываясь на закрытую дверь. — Маму боишься расстроить?
— Я умоляю вас… пожалуйста… — захлебываясь слезами, прошептала Анька, сжимая кулачки. — Пожалуйста, возьмите меня… Мама не переживет…
— Ну, художника из тебя не выйдет, это факт, — вздохнул дядя, пристально разглядывая ее. — Но мы можем зачислить тебя в подготовительный класс. Не как ученицу-живописца, а как натурщицу. Моделью для курсов. Правда, для этого нужно пройти анатомический осмотр. И придется полностью раздеться.
Внутри у Аньки сошлись в страшной дуэли два диких, жгучих чувства: смертный стыд перед мамой за провал и дикий, липкий стыд перед этим чужим взрослым человеком. Взгляд метнулся к двери, за которой ждала мама, свято верившая в ее талант.
Дрожащими, послушными пальцами Анька начала расстегивать пуговицы на синем летнем платьице. Оно соскользнуло к ногам. Затем последовала белая маечка. Девочка осталась в одних хлопковых трусиках, сжимаясь от холодного воздуха кабинета и чувствуя себя абсолютно незащищенной. Ее плоская, совсем еще детская грудка часто вздымалась от немого навзрыд.
— Трусики тоже снимай. Проверка пропорций и строения таза, — ровным, обыденным тоном произнес дядя.
Анька сдернула трусики. Дядя подошел ближе, его пальцы в саже и краске казались ледяными. Он бесстрастно, словно проверяя качество анатомического материала, оценил осанку, погладил лопатки и плоские сиськи с твердыми сосочками, а затем приказал нагнуться и опереться руками о край стола.
Его сухие пальцы грубо развели в стороны маленькие гладкие ягодицы, открывая и растягивая темный аккуратный анусик и щелочку девочки ниже. Затем он развернул девочку к себе и раздвинул пальцами тонкие, еще совсем детские малые половые губки. Внимательно, поднеся лицо почти вплотную, он разглядывал маленькую розовую писю: крошечный бугорок клитора, узкое отверстие уретры и совсем неразвитый, гладкий вход во влагалище. Он провел пальцем по слизистой, проверяя готовность анатомических зон к длительному позированию для рисовальщиков.
— Что ж, строения правильные, складки ровные. Всё, ты принята.
Тихие, горькие слезы капали на паркет. Анька молча, судорожно глотая воздух, начала одеваться: трусики, маечка, платьице, застежка за застежкой. Стыд горел на щеках огнем, а в голове стучала ужасная мысль: мама снаружи ликует и гордится, даже не подозревая, что с завтрашнего дня каждый день с восьми утра до восьми вечера десятки чужих глаз, взрослых и студентов, будут вот так же пристально разглядывать, изучать и срисовывать каждую складочку ее голой писи, анусик и плоскую грудь.
Она вышла из тяжелых дверей училища пунцово-красная, с опухшими от слез глазами и пылающим лицом.
Мама тут же сорвалась со скамейки, подбежала, схватила ее за плечи и въедливо всматривалась в лицо:
— Ну что?! Что сказали?! Аня, не молчи!
Анька сглотнула комок в горле, опустила взгляд в землю и тихо, сдавленно произнесла:
— Приняли… Каждый день, с восьми утра до восьми вечера.
Мама всплеснула руками, на ее лице расцвело невероятное, безумное счастье, и она крепко прижала дочь к себе, совершенно не догадываясь, за какую цену куплено это зачисление:
— Слава Богу! Слава Богу, моя девочка! Я знала, что ты у меня талант!
День начал с удушающего, тяжелого страха. Огромная аудитория под высоким стеклянным потолком была заполнена старшекурсниками: юноши и девушки в заляпанных краской халатах, джинсах и фартуках шумно расставляли мольберты, натягивали холсты на подрамники и двигали тяжелые деревянные табуреты. Когда в сопровождении преподавателя в дверь вошла маленькая Анька, в помещении мгновенно воцарилась звенящая тишина. Появление десятилетней натурщицы с абсолютно детскими, хрупкими пропорциями произвело настоящий фурор — студенты и студентки переглядывались, шептались и с нескрываемым профессиональным азартом разглядывали новенькую.
Анька замерла у деревянного подиума, сжимая пальцами подол своего синего платьица. Капилляры на щеках готов был разорвать вспыхнувший стыд. Студентов было слишком много, их взгляды жгли кожу, и мысль о том, что сейчас придется предстать перед этой толпой полностью голой, парализовала ее. Она стояла ни жива ни мертва, не в силах сделать и шага, на глазах снова заблестели слезы.
Заметив ее оцепенение, из первого ряда вышла одна из старшекурсниц — высокая девушка с короткими темными волосами и испачканными углем пальцами. Она доброжелательно улыбнулась, подошла к подиуму и спокойно, без тени смущения, расстегнула и спустила с себя рабочие джинсы. Под ними оказались плотные, абсолютно обтягивающие черные колготки. Ткань натянулась так сильно, что во всех подробностях передавала анатомический рельеф вульвы: четко выделялись округлые валики малых и больших губок, образуя характерную, отчетливую пилотку.
— Видишь, в человеческом теле нет ничего страшного или постыдного, — мягко сказала студентка, натягивая джинсы обратно. — Для нас это просто форма, свет, тень и пластика. Мы здесь все художники.
Девушка ласково прикоснулась к Анькиным плечам и помогла ей расстегнуть пуговицы на спине. Платьице мягко упало на подиум. Затем она аккуратно потянула вверх и сняла белую маечка. Анька осталась в одних хлопковых трусиках, судорожно скрестив руки на груди.
— А… а можно трусики оставить? — с надеждой и мольбой в голосе прошептала Анька, сжимаясь от сквозняка.
— Нет, малышка, нельзя, — качнула головой студентка. — Сегодня тема — пластика таза и анатомия торса. В трусиках видно только резинку.
Девушка аккуратно зацепила пальцами край белья и спустила его вниз. Анька осталась абсолютно голой под десятками пристальных глаз. Наступила тишина, в которой слышался лишь шорох расставляемых угликов и сангины. Ее детская анатомия была безупречна: хрупкие ключицы, абсолютно плоская грудка с нежно-розовыми сосками, тонкая талия и совершенно гладкие, без единого волоска, аккуратные формы ниже пояса. Вокруг послышались восхищенные шепотки: «Какая чистая линия», «Какая пропорция», «Смотри, какой идеальный разворот тазовых костей».
Аньку усадили на высокий деревянный куб, развернув ноги в стороны. Студенты тут же начали облеплять подиум: кто-то уселся на пол прямо у ее ног, кто-то подвинул мольберты практически вплотную. Липкий, всепоглощающий стыд волнами накрывал девочку, пока рисовальщики вглядывались в каждую складку ее кожи.
Несколько студентов подошли совсем впритык, наклонившись над подиумом, чтобы точно передать изгибы паховых складок и детальное строение женского лона. Перед их глазами во всех подробностях открылась детская пися: совершенно гладкий лобковый холмик, аккуратные, тонкие большие губки и слегка приоткрытые розовые малые губки. Прямо под крошечным капюшоном вырисовывался миниатюрный бугорок клитора, ниже — еле заметная точечная щелочка уретры и совсем узкий, гладкий вход во влагалище. Художники вглядывались так близко, что на своей чувствительной слизистой и тонкой коже внутренних сторон бедер Анька физически ощущала их теплое, ритмичное дыхание. От этих прикосновений воздуха по нежным тканям уретры, влагалищного входа и всей писи бежали непрерывные мурашки, а в голове стучала одна мысль — лишь бы мама никогда об этом не узнала.
Запах скипидара, подсолнечного масла и старой штукатурки в огромной учебной аудитории смешивался с удушливым теплом, исходящим от десятков распаленных творческим азартом тел. Время перевалило за полдень, и резкий дневной свет, падавший сквозь наклоненные рамы верхнего остекления, высвечивал каждую пылинку, зависшую в воздухе над деревянным подиумом. Напряженное, неподвижное сидение на жестком деревянном кубе окончательно вымотало десятилетнюю Аньку: ноги затекли, а в нижней части живота возникла тяжелая, пульсирующая боль. Мочевой пузырь, переполненный выпитой в перерыве водой из фаянсового питьевого фонтанчика, сокращался, требуя немедленной разрядки.
Девочка с трудом перевела дыхание, опустила дрожащие руки, скрывавшие плоскую грудь с нежно-розовыми, сжавшимися от прохлады сосками, и едва слышно, роняя слезы на сухие доски подмостков, пролепетала:
— Мне… мне очень нужно в туалет… Пожалуйста…
В аудитории на мгновение смолк шум перекладываемых планшетов. Седой преподаватель оторвал кисть от холста, медленно поверх очков посмотрел на сжавшуюся, абсолютно голую натурщицу и прищурился. В его взгляде не было сочувствия — лишь сухой, профессиональный интерес анатома и постановщика.
— Исключено, — прозвучал его спокойный, поставленный голос. — Мы отрабатываем пластику физиологических состояний и напряжение паховых связок. Ловить динамику живой формы нужно в моменте. Мы превратим это в натурный экспромт.
Студенты старших курсов, плотным полукругом обступившие подиум, зашептались, подаваясь вперед. Из первого ряда вышла та самая старшекурсница с короткими темными волосами. На ней были натянуты все те же черные плотные колготки, четко обрисовывавшие анатомический рельеф ее собственной лобковой кости и валики больших половых губ. В руках девушка держала массивный, граненый стеклянный стакан, взятый с графина у преподавательского стола.
— Не бойся, маленькая, — мягко, но совершенно обыденно произнесла студентка, поднимаясь на подиум. — Искусство требует полной открытости тела.
Девушка заставила Аньку встать с куба и опуститься на самые корточки прямо по центру деревянного настила. Колени девочки распахнулись в стороны, полностью обнажая бедра и детскую промежность. Стеклянный стакан был установлен на доски ровно под натянутым пахом.
Студентка опустилась на одно колено рядом, бесцеремонно и ловко протянув пальцы, запятнанные черным углем, к лону девочки. Увлажненными подушечками большого и указательного пальцев она подцепила и раздвинула в стороны складки больших и нежных, абсолютно гладких малых половых губ.
Анатомическая картина обнажилась до мельчайших подробностей перед тридцатью парами жадных до формы глаз: тонкий, розовый лобковый холмик без намека на волос, крошечный, натянутый капюшон клитора, а сразу под ним — округлое, сжатое в точку отверстие уретры и совсем узкий, неразвитый, гладкий вход во влагалище.
— Давай, малышка, пи-пи-пи… — размеренно и ритмично шептала студентка, слегка прижимая и поглаживая подушечкой пальца чувствительную слизистую прямиком вокруг сжатой уретры, массируя нежную ткань. — Расслабляй сфинктер, не зажимай тазовое дно… Пи-пи-пи…
От чужого, прохладного прикосновения к самой сокровенной, уязвимой точке и от жгучего, всепоглощающего стыда Аньку затрясло в немом плаче. Горячие слезы капали на ее собственную плоскую грудь и животик. От ритмичного давления пальца на воспаленную уретру спазм тазовых мышц невольно спал, и прямо из открытой, натянутой пальцами щелочки уретры с легким шипением вырвалась упругая, горячая струйка мочи. Она с сочным, гулким звоном ударила в донышко граненого стакана, заставив хрустальные грани отсвечивать желтоватым глянцем.
Вся аудитория мгновенно пришли в движение. Студенты сорвались со своих табуретов, облепив подиум со всех сторон. Некоторые опустились на колени прямо на грязный пол у самых ног Аньки, находясь в считанных сантиметрах от ее распахнутого лона. Они вглядывались в то, как под давлением струи пульсируют и расширяются края уретры, как натягиваются паховые складки и как сокращается темно-розовый, морщинистый анусик, реагирующий на опустошение пузыря.
Угольки, сангина и мягкие карандаши судорожно зашуршали по шероховатой бумаге. Художники наперебой делали молниеносные анатомические наброски, фиксируя падающий свет на струе, натяжение слизистой оболочки и намокшие от брызг внутренние поверхности девичьих бедер.
Анька сидела над наполняющимся стаканом, ощущая на своей открытой, пульсирующей писе и анусе теплившееся, близкое дыхание склонившихся рисовальщиков. Вся ее сущность сгорала от невыносимого, парализующего позора, пока стакан наполнялся до краев, а за окнами училища на скамейке сидела мама, твердо уверенная в том, что ее гениальная дочь прямо сейчас пишет свой первый живописный шедевр.
Струйка иссякла, оставив на дне граненого стакана теплую, мутновато-желтую жидкость. Студентка в плотных черных колготках, сквозь которые откровенно проступал рельеф ее собственной вульвы, тут же убрала пальцы от девичьего лона, позволив розоватым малым губам сомкнуться. Из кармана рабочего фартука она извлекла влажную гигиеническую салфетку.
Девушка наклонилась совсем близко к лицу десятилетней Аньки, вглядываясь в ее заплаканные, опухшие глаза. На ее собственном лице читалось искреннее, глубокое восхищение, смешанное с холодным азартом художника.
— Господи, Анечка, до чего же ты красивая… — тихо, с придыханием прошептала студентка, погладив девочку по липкому от пота виску. — Какая чистая, совершенная пластика. Я бы тоже так хотела такую писечку у себя… Просто загляденье, идеальная форма.
Без малейшей паузы она перешла к гигиенической обработке. Быстрыми, профессионально-уверенными движениями салфетки девушка промокнула влажную слизистую: прошла по едва заметному бугорку клитора, аккуратно протерла точечную щелочку уретры, смывая остатки мочи, и спустилась к гладкому, узкому входу во влагалище. Затем она резко провела салфеткой по промежности дальше назад, досуха очищая складки вокруг сжатого, напряженного анусика.
Следом студентка достала из баночки на полу густое, прозрачное художественное масло. Растирая его между горячими ладонями, она щедро нанесла маслянистый состав прямо на детскую писю. Под толстым слоем масла промежность мгновенно изменилась в свете верхних окон: лобковый холмик, округлые валики больших губ и слизистая оболочка заблестели густым, влажным глянцем. Каждый анатомический изгиб — от капюшона клитора до паховых складок — стал невероятно рельефным, контрастным и выразительным для рисунка.
Девушка сместила масляные ладони ниже, покрывая ровным блестящим слоем аккуратные детские ягодички и тонкую кожу вокруг ануса, который от прохладного прикосновения судорожно сжимался в розоватую розетку.
— Смотрите, как свет ложится на сфинктер и тазовое дно! — громко озвучила студентка для аудитории, а затем, поддавшись импульсу, обильно смазала маслом свой собственный длинный средний палец.
Склонившись над замершей девочкой, она без предупреждения уперлась подушечкой пальца прямо в центр сжатого анусика и с нажимом загнала первую фалангу внутрь узкого, горячего канала.
Анька от резкого распирания, боли и всепоглощающего, дикого шока издала тонкий, задавленный всхлип, судорожно вжавшись затылком в деревянную стенку подиума. Студентка на секунду зафиксировала руку, ощущая кольцо напряженного детского сфинктера, а затем сделала несколько коротких, ритмичных фрикций глубже и обратно, механически растягивая нежные ткани, чтобы наглядно продемонстрировать аудитории работу мышц тазового дна при воздействии.
По аудитории прокатился глухой, возбужденный гул. Тридцать старшекурсников, обступивших подиум вплотную, словно завороженные, подались вперед. Угольки, сангина и сепии судорожно зашуршали по натянутой бумаге планшетов. Художники наперебой фиксировали каждую деталь: заплывшую маслом, блестящую детскую писю, натянутые до белизны паховые связки и то, как глубоко чужой палец погружается в растянутый, влажный анусик, запечатлевая контраст светлых детских тканей и темных линий угля на фоне рыдающей, абсолютно беспомощной натурщицы.
Холодный, резкий свет сгенерированного остеклением потолка заливал деревянные подмостки, превращая аудиторию в анатомический театр. В воздухе стояла душная, тяжелая смесь терпентина, прогорклого масляного растворителя и пыли. Капилляры на щеках десятилетней Аньки готовы были лопнуть от невыносимого, физически ощутимого позора. Каждый квадратный сантиметр ее оголенной кожи пылал, словно обжженный кипятком.
Из глубины класса, возвышаясь над рядом мольбертов, раздался сухощавый, размеренный голос профессора. Он приподнял очки на лоб, прищурился и обвел пальцем открывшуюся перед ним композицию.
— Академическому рисунку не хватает жесткого структурного конфликта, — произнес он с ледяным бесстрашием патологоанатома. — Форма девочки чистая, но изолированная. Нам нужен явный, недвусмысленный контраст биологических эпох. Сравнение неразвитой девственной пластики со зрелой, сформированной фактурой.
Ассистировавшая старшекурсница выпрямилась. В ее глазах не было ни капли смущения — лишь глубокая, профессиональная слепота к чужой боли, выработанная годами сеансов. Она ухватилась за тугой пояс своих черных колготок и с сухим треском ткани стянула их вниз, сбросив на пол.
Девушка оказалась абсолютно голой ниже пояса. Ее лобок был идеально, начисто выбрит, обнажая слегка синеватую от прохлады, матовую кожу лобковой кости. Без тени колебаний она взгромоздилась на деревянный подиум и уселась на корточки вплотную к Аньке.
Студентка широким движением раздвинула собственные бедра и пальцами обеих рук бесцеремонно распахнула в стороны тугие, тяжелые малые и большие половые губки своей зрелой вульвы. Прямо перед глазами сгрудившихся рисовальщиков открылась глубокая, зияющая воронка взрослого влагалища — темная, влажная полость с набухшим клитором и отчетливо видна рельефными складками розовато-бордовой слизистой.
Тут же, не выпуская собственных тканей, она свободной рукой жестко, но методично зафиксировала Аньку за внутреннюю сторону бедра. Девушка просунула прохладные, запятнанные углем пальцы в девичью промежность и натянула тончайшие, розовые малые губки ребенка.
Стыд затапливал Аньку изнутри, превращаясь в липкое, удушливое тошнотворное ощущение. На фоне открытого, зрелого женского лона ее детская пися выглядела беззащитным, обнаженным анатомическим препаратом. Пальцы старшекурсницы натянули нежную слизистую, до мельчайших подробностей демонстрируя аудитории крошечный бугорок клитора, сжатое в точку точечное отверстие уретры и глухой, перекрытый полупрозрачной перепонкой вход. Светлая, упругая девственная плева — hymen — натянулась тонкой мембраной, образуя абсолютную преграду, где еще не было ни глубины, ни пигмента, ни зрелого объема.
— Всгляните на этот разрез! — громко чеканила студентка, удерживая пальцами обе вульвы в считанных сантиметрах друг от друга. — Слева — зрелый канал, развернутая гормональная система и широкая воронка влагалища. Справа — чистая девственная анатомия, где плева образует плотную герметичную стенку. Фиксируйте контраст! Впитывайте пластику сфинктеров, разницу тона и натяжение паховых связок!
Аудитория пришла в лихорадочное движение. Десятки студентов втиснулись вплотную к подиуму. Часть из них опустилась на колени прямо у ног Аньки, находясь так близко, что их горячее, прерывистое дыхание касалось разведенных, натянутых пальцами девичьих губок и нежной кожи бедер.
Угольки и сангина с диким, сухим шорохом заходили по шероховатому ватману. Художники жадно срисовывали каждую складочку: влажный глянец масла на детском лобке, темную глубину взрослого влагалища и то, как натянутая девственная плева отражает верхний свет. Анька зажмурилась, но слезы все равно пробивались сквозь сжатые веки, стекая по губам, пока в голове беспощадным молотом стучала одна-единственная мысль: за дверью, на солнечной улице, сидит мама и молится за успех своей маленькой художницы.
Шум затворов стеклянного потолка и густой, спертый дух олифы, терпентина и взгретого человеческого пота окончательно вытеснили воздух из аудитории. Профессор, чье лицо пошло багровыми пятнами от нахлынувшего возбуждения, тяжело дыша, спустился с помоста. Его дрожащие старческие пальцы с въевшейся в трещины кожи сажей судорожно расстегнули ремень. Он окинул мутным, налитым кровью взглядом распахнутые на подиуме тела и хрипло, со свистом рявкнул в сторону замерших студентов:
— Перерыв! Пятнадцать минут! Очистить аудиторию, живо! Осмыслить увиденное!
Студенты, привыкшие к самодурству преподавателя, быстро побросали уголь и вышли, тяжелые дубовые двери с глухим стуком сомкнулись. В огромном, залитом светом зале остались только трое.
Анька сидела на краю деревянного куба, не смея сдвинуть ноги. Ее бедренные кости затекли от дикого напряжения, а детская промежность оставалась беспомощно распахнутой. Под слоем блестящего льняного масла отчетливо проступала каждая деталь ее нетронутой анатомии: гладкий лобковый холмик, тонкие, нежно-розовые малые губки, едва заметный бугорок клитора, сжатое точечное отверстие уретры и глухой, перекрытый полупрозрачной девственной плевой вход во влагалище. Чуть ниже, между натянутыми ягодичными мышцами, судорожно сжималась розоватая розетка ануса. Горячие слезы непрерывным потоком текли по ее щекам, капая на плоскую, вздымающуюся от немого навзрыд грудь.
Рядом на подмостках лежала старшекурсница. Ее полностью выбритый лобок и зрелая вульва блестели от естественной смазки и нанесеного масла. Широко разведенные бедра открывали глубокую, темную воронку взрослого влагалища с налившимися кровью, влажными складками малых губ и выпирающим клитором.
Профессор подошел вплотную к подиуму. Извлекая из расстегнутых брюк свой тяжелый, налившийся венозной кровью, побагровевший член с натянутой на головку крайней плотью, он бесцеремонно схватил студентку за бедра. Снаружи были отчетливо видны сильные, упругие паховые связки женщины, когда профессор уперся головкой члена прямо в открытый, увлажненный вход ее влагалища и с глухим, сочным звуком вогнал весь ствол до самого основания.
Девушка выгнулась в пояснице, издавая сухой, гортанный стон. Влагалищные кольца обжали входящую плоть, изливая обильный секрет, который при каждом толчке пенился и со сплошным чавкающим звуком выдавливался наружу, брызгая на деревянный настил прямо возле Анькиных коленей.
Профессор ритмично и мощно вбивался в зрелое тело, его тазовые кости с громким стуком бьются о ягодицы студентки. При каждом глубоком фрикционном движении видно, как плотные ткани взрослого влагалища выворачиваются наружу и снова уходят вглубь, а налитый клитор трется о ствол у самого основания.
Нависая над десятилетней Анькой, профессор тяжело, прерывисто дышал прямо ей в лицо. От него разило табаком, старым потом и запахом мужского семени. На каждом глубоком толчке он сквозь зубы выталкивал слова лекции:
— Смотри… смотри, девчонка… Ох-х… Вот она, абсолютная механика… Работа тазового дна… Сокращение сфинктеров! Член входит в канал, распирает стенки влагалища… Посмотри, как натягивается уретральный гребень и как пульсирует промежность! Это и есть чистая анатомия… природа без купюр…
Каждый раз, когда его бедра с треском соприкасались с телом студентки, Аньку переддергивало от ужаса. В полуметре от ее лица работала чужая, раскаленная плоть. Она видела, как от сильных фрикций у женщины сокращается и растягивается анус, как блестящие от смазки малые губы облепляют двигающийся член, и как брызги влагалищного секрета попадают на её собственную, обработанную маслом, нежную детскую писю.
Ее неразвитая уретра и тугой вход во влагалище, перекрытый тонким барьером плевы, судорожно сжимались от липкого, парализующего стыда. Вся ее сущность вопила от невозможности сбежать, прикрыться или хотя бы сдвинуть ноги. А за стенами училища, на ярком солнечном свете, на скамейке сидела мама, высматривая окна и с гордостью думая о том, как ее талантливая дочка делает первые шаги в высокое академическое искусство.
Солнце уже садилось за крыши старых домов, когда тяжелые дубовые двери училища наконец отворились. На вымощенную плиткой площадку перед входом вышла Анька. Ее глаза были опухшими и пунцово-красными от непрерывных слез, а лицо пылало сухим, мучительным жаром. Девочку за руку уверенно вела та самая старшекурсница-ассистентка — теперь снова собранная, одетая в свои привычные джинсы на колготы.
Мама, просидевшая на жесткой скамейке в сквере все двенадцать часов, мгновенно сорвалась с места. Она подлетела к ним, судорожно вглядываясь в измученное лицо дочери.
— Ну как?! Как всё прошло?! — с придыханием спросила мама, переводя умоляющий, полных надежды взгляд с Аньки на девушку. — Почему она плакала? Ее обижали?
Студентка слегка сжала хрупкую, влажную Анькину ладонь и подарила маме спокойную, абсолютно профессиональную улыбку.
— Ну что вы, вовсе нет. Это просто усталость и первый шок от глубины погружения в профессию, — ровным, ласковым голосом произнесла ассистентка. — У вашей Анечки просто невероятный, редчайший материал. Профессор в полном восторге от ее пластики.
— Правда?! — у мамы от счастья перехватило дыхание, на глазах выступили слезы радости.
— Абсолютная правда, — продолжала девушка, и в ее голосе проскользнули едва уловимые, бархатные интонации, смысл которых был понятен только ей и замершей от ужаса девочке. — У нее настолько чистая, нетронутая форма, что комиссии даже не пришлось ничего отсекать. Профессор лично провел с ней индивидуальный анатомический сеанс. Он буквально не мог оторваться от работы с ее телом, изучал каждую складочку, каждый изгиб. Мы раскрыли ее потенциал по максимуму, показав самые сокровенные, глубокие вещи. Поверьте, далеко не каждую девочку так подробно рассматривают и прорабатывают с первого же дня.
Мама всплеснула руками, слушая эти слова как высшую похвалу.
— Ой, спасибо вам! Спасибо огромное! Мы так переживали, столько денег на репетиторов ушло! Анечка, ты слышишь?! Ты у меня настоящая звездочка!
Анька стояла, опустив голову в землю, чувствуя, как под трусиками и платьицем все еще горит, зудит и липнет от остатков льняного масла ее крошечная, истерзанная чужими взглядами и пальцами детская пися. Каждый сдавленный намек в речи ассистентки отзывался в ее памяти липким, удушливым стыдом: вспышками воспоминаний о том, как перед толпой студентов разводили ее розовые губки, как чужой палец безжалостно входил в узкий анусик, как прямо над ее лицом профессор вбивался в тело этой самой студентки, и как брызги чужих соков летели на ее неразвитую уретру и девственную плеву.
— Завтра ждем ее ровно к восьми, без опозданий, — мягко добавила студентка, чуть сильнее сжав Анькины пальцы. — Нам предстоит еще очень много глубоких, открытых сеансов. Натуру нужно разрабатывать ежедневно.
— Ой, спасибо вам! Спасибо огромное! — мама буквально сияла, её глаза искрились слезами счастья. Она подхватила Аньку под локоть и потащила вниз по ступеням, на ходу непрерывно тараторя: — Ты слышала, Анечка?! Сам профессор! Раскрыл твой потенциал! Я так и знала, я верила! Моя маленькая художница, моя талантливая девочка, ты у меня самая лучшая!
Анька шла рядом, еле переставляя затекшие ноги, ощущая липкий остаток масла на бедрах и слушая мамин восторженный щебет. Мама искренне верила, что её дочь делает первые шаги к великому искусству, и даже не догадывалась, какую цену её девочка заплатила за этот успех и что именно с её детской писей, анусиком и незрелым телом делали в закрытой аудитории с восьми утра до восьми вечера.
Добавить комментарий