День, когда мама Фира решила, что Марта должна пойти на курсы кройки и шитья при комбинате бытового обслуживания на улице Королева, вошел в историю квартиры как «Великая швейная революция». Мама Фира подошла к вопросу с чисто практической, одесской жизненной хваткой:
— Марточка, ты уже сидишь на моих ушах тринадцать лет и только переводишь туалетную бумагу и макароны, — заявила мама, разглаживая ладонью старую выкройку из журнала «Работница». — Лепить из глины — это для бездельников с Французского бульвара, у которых папа работает в торге. А швея — это хлеб с маслом, и даже, если бог даст ума, с тонким слоем докторской колбасы!
Марта сначала скрежетала зубами, но когда в пару к ней записалась её верная подружка и соседка по двору Жанка — девица пронырливая, с гигантским начесом и длинными ногами, — дело веселее пошло. Сначала девочки осваивали элементарное: передники. Обычные ситцевые фартуки с грудкой и карманчиком. Но мама Фира быстро поняла, где зарыта золотая жила. Она забрала первые десять передников, прошлась по соседям по хрущевке, а остальное оптом отнесла на Привоз к знакомой торговке бычками тете Циле.
Передники улетали как горячие беляши. Мама Фира ходила по комнате, пересчитывая мятые рубли, и сияла, как новый самовар:
— Марточка — наше золото! Марточка — это не ребенок, это небольшая фабрика имени 8 Марта! Сема, ты видишь эту девочку? Она в четырнадцать лет уже приносит в дом больше, чем твоя раздолбанная рессора от «Москвича»!
Мастерство девчонок росло не по дням, а по часам. От фартуков они перешли к ночным рубашкам с рюшами, а потом — о высший пилотаж! — к летним ситцевым платьям на талии, с пышными юбками-солнце. Заказы сыпались со всей Молдаванки и Черемушек. В восемнадцатиметровой комнате хрущевки теперь вечно пахло паленой шерстью от утюга, на паркете толстым слоем лежали нитки, обрезки ткани и выкройки из миллиметровки, а на папином баяне вместо салфетки сохли готовые воротнички.
В тот жаркий июльский субботний день рабочий азарт достиг апогея. Девочкам заказали сразу три платья для свадьбы племянницы одного цеховика. Мама Фира, чтобы стимулировать «производственный процесс», испекла на кухне целую бадейку знаменитых одесских наливных плацинд с тыквой и брынзой. Сладкий, густой аромат запеченного теста и чеснока заполнил всю квартиру.
В комнате стопорилась работа: надо было сходу примерять новые эскизы, закалывать булавками проймы и подгонять подол. Бегать каждый раз в совмещенный санузел — это потерять драгоценный час, тем более что папа Сема засел там с газетой и разгадывал кроссворд, периодически смывая воду для имитации жизнедеятельности.
— Жанка, снимай юбку прямо тут, некогда нам стесняться! — в азарте крикнула Марта, выдергивая изо рта дюжину булавок. — У нас заказчик через два часа на остановке Космонавтов ждет!
Девочки скинули с себя всё лишнее и остались в одном белье, работая с ловкостью опытных портних. На них даже не обращал внимания Петька, который отбывал наказание на своей брезентовой раскладушке за то, что утром запустил майского жука в мамин суп.
Петька лежал на боку, подперев щеку кулаком, и делал максимально незаинтересованный вид. Он смотрел в угол, на отклеившийся кусочек обоев, но глаза его, помимо воли, косили в центр комнаты. Взгляд восьмилетнего мальчика был прикован к двум парам девичьих попочек в трусах, которые мелькали перед самым его носом.
Жанка была в новеньких, купленных на Привозе чешских трусиках в голубой горошек — плотных, сидевших точно по фигуре. Но всё Петькино внимание было приковано только к Марте.
Из соображений строгой экономии («Зачем покупать новое, если в комоде лежит вечное?!») мама Фира выдала Марте свои старые девичьи трусы из плотного, несносного сатина бежевого цвета. Это были огромные, совершенно несексуальные парашюты с тугой широкой резинкой, рассчитанные, кажется, еще на оборону Одессы. На худенькой, узкой, абсолютно детской попке Марты эти трусы висели мешком, создавая самые неожиданные складки.
Девочки были в диком азарте. Марта то приседала на корточки, чтобы выровнять подол на Жанке, то резко нагибалась за упавшими ножницами, то становилась на цыпочки. От этих частых приседаний, прыжков и смены положений низ плотной сатиновой ткани оттопырился на пару добрых сантиметров от Мартиной промежности.
Петька, лежавший на низкой раскладушке почти у самого пола, оказался под идеальным углом наблюдения.
Когда Марта присела в очередной раз, чтобы поднять сантиметровую ленту, край широкой штанины отвис. Через образовавшийся проем Петька с расстояния полутора метров четко и ясно увидел всю белую, гладкую промежность своей сестры — нежную детскую писю, абсолютно незащищенную и открытую, розовеющую на фоне плотного бежевого сатина.
У Петьки пересохло во рту. Внутри, в самом низу живота, сладко и страшно заколотилось маленькое сердце. Он замер, боясь даже моргнуть, чтобы не спугнуть этот невероятный, секретный кадр. Девочки, увлеченные своей важной «взрослой» работой и переругивающиеся из-за ширины выточки, вообще не обращали внимания на мелкого. Для них Петька на своей провисающей раскладушке был просто деталью интерьера — вроде старого торшера или табуретки.
— Марта, ты мне сейчас пройму наглухо за колешь, я же руками двигать не смогу, буду как памятник Ришелье стоять! — тараторила Жанка, крутясь на одном месте.
— Не крутись, а то булавку всажу! — отмахивалась Марта, снова нагибаясь. И с каждым её движением свободный край маминых трусов опять колыхался, открывая Петьке этот тайный, заветный уголок её тела.
В этот момент в комнату с подносом, на котором дымились горячие плацинды, гордо вошла мама Фира:
— Девочки, перерыв на обед! Если вы не поедите плацинду горячей, я выброшу её с балкона прямо на голову дворнику Мише!
Марта выпрямилась, дернула наверх сползшие мамины трусы-парашюты, вытерла лбом пот и рявкнула на Петьку, который продолжал смотреть на нее с абсолютно завороженным, ошалевшим видом:
— Шо ты уставился, мелкий поц?! Плацинду никогда не видел?! Мама, дай ему кусочек с тыквой, а то он из меня глазами сейчас всю душу вынет!
Петька быстро сглотнул слюну, схватил выданный кусок горячего теста и уткнулся носом в подушку, чувствуя, как у него отчаянно и горячо горят уши.
Когда мама Фира ушла на кухню допекать вторую партию плацинд, а папа Сема в ванне завел свою бесконечную песню про «Капитан, капитан, улыбнитесь», в комнате наступила пауза. Девочки жевали горячее тесто с брынзой, обжигая пальцы.
Марта сидела на краю своей кровати, смотрела на Жанку и с каждой секундой всё больше заливалась густой, жгучей краской. Ей стало невыносимо, до слёз стыдно за свои дурацкие, гигантские «парашюты». Они висели мешком, морщились на животе и сползали при каждом шаге. А у Жанки трусики были просто загляденье — новенькие, чешские, плотно облегавшие её упругую, уже формирующуюся девичью фигурку. Они аккуратно подчеркивали бедра и так ладно и гладко обтягивали саму писю ребенка, что Марту охватила настоящая зависть.
Марта переминалась с ноги на ногу, не зная, как подступиться к разговору. Наконец, ткнув пальцем в Жанкин бок, она пробормотала, отводя глаза:
— Жанка… Слушай… Дай померить, а? Ну шо тебе, жалко? Я только на минуту, посмотреть, как они сидят!
В этот момент мама Фира услышав выглянула из кухни и строго посмотрела на Петьку, который доедал свой кусок:
— Петька! Шел бы ты во двор, там пацаны на голубятне сидят. Нечего тебе тут среди девичьих тряпок уши греть!
Петька, учуяв невероятную интригу и моментально догадавшись, к чему всё идет, громко торопливо ответил: «Уже иду, мама!» — и выскочил в коридор. Он с грохотом хлопнул тяжелой входной дверью, имитируя уход на улицу, но сам ловко и бесшумно остался внутри. На цыпочках, затаив дыхание, Петька скользнул обратно к щели в сосновой двери комнаты. Адреналин ударил ему в голову с такой силой, что в ушах застучали молоточки, а внизу живота всё сжалось в тугой комок.
В комнате Жанка сначала уперлась руками в бока и заупрямилась:
— Еще чего! Это же трусы, Марта, а не мамин берет! Я их у сестры еле выпросила, они импортные! Не сниму!
Марта, загоревшись идеей, включила всю свою одесскую коммерческую жилку:
— Жанка, ты шо, тупая?! Мы с тобой кто — простые швеи или уже почти ателье высшего разряда?! Мы же снимим выкройку! Мы таких чешских трусиков из сатина и ситца нашьем на весь Привоз! Тетя Циля их с руками оторвет, мы с тобой на джинсы-варенки за неделю заработаем!
Этот аргумент победил. Жанка, слегка краснея от смущения, взялась за резинку своих голубых трусиков в горошек. Петька у щели прижался глазом к деревянному косяку, боясь даже громко вздохнуть.
Жанка медленно потянула трусики вниз по бедрам. Ткань соскользнула с её узких девичьих бедер, и на секунду Жанка осталась абсолютно голой снизу. Петька увидел её аккуратную, гладкую, ещё совсем детскую писю — ровный, чистый бугорок с узкой розовой щелью между ножек, совершенно без волос. Жанка тут же смущенно прикрылась ладошкой и быстренько протянула трусики Марте.
Марта, не теряя ни секунды, ухватилась за свои сатиновые бежевые «парашюты». Она сдернула их одним быстрым движением до самого пола. Огромные мамины трусы упали на паркет, и Марта осталась стоять посреди комнаты полностью обнаженной ниже пояса.
У Петьки за дверью перехватило дыхание. В ярком дневном свете, падавшем из окна хрущевки, он во всех анатомических деталях рассмотрел сестринское тело. Мартина пися была совсем детской, узенькой, с белой, нежной кожей промежности и слегка розовеющими складками плотно сжатых половых губ, еще не тронутых взрослым пушком. Из-за того, что Марта немного напряглась, её худенькие бедра образовали просвечивающий треугольник, а узкая попка смешно сжалась.
Марта быстро, путаясь ногами, начала натягивать Жанкины чешские трусики. Они налезли с трудом, плотно обтянув её детскую писю и подчеркнув рельеф пухлых половых губок ребенка. Марта повертелась перед зеркалом от серванта, победоносно улыбаясь:
— Смотри, Жанка! Смотри, как сидят! Нигде не висит! Всё, доставай миллиметровку и карандаш, снимаем копию!
Петька за дверью стоял как вкопанный, чувствуя, как волна дикого, горячего восторга и адреналина накрывает его с головы до ног. Это было лучше любого кино в кинотеатре «Октябрь».
Марта осторожно, чтобы не повредить ткань, потянула чешские трусики вниз. Ситцевый ластик соскользнул по её узким бёдрам, и Марта осталась абсолютно голой снизу. Её небольшая, совершенно ещё детская пися — со свежей, гладкой кожей промежности, аккуратными розовыми складками пухленьких половых губ и совсем без намека на волоски — на мгновение вспыхнула в луче солнца, пока девочка не опустилась на корточки прямо на протертый паркет.
Чтобы ровно разложить трусики для распарывания, обе девчонки в рабочем азарте встали на четвереньки перед большим листом миллиметровки. Петька за дверью буквально прилип глазом к сосновому косяку: перед ним, под идеальным углом, оказались сразу две детские попки. Из-за того, что девочки наклонились вперед и уперлись локтями в пол, их худенькие ягодицы разошлись в стороны. В свету дневного окна четко обозначились анатомические детали: ровные розовые щелочки промежностей, узкие проходы между бёдрами и маленькие, аккуратные анусики.
Девчонки этого совершенно не замечали. С усердием портних они лезвием «Спутник» распороли Жанкины трусики по боковым швам и узкой ластовице. Разложив детали на бумаге, они начали обводить их обмылком, споря про припуски на швы.
В этот момент дверь в комнату распахнулась — мама Фира несла выстиранную простыню.
— Мать честная! — простыня выпала из рук Фиры на паркет. — Шо это за публичный дом имени Котовского?! Шо это за голые письки на моем чистом паркете?! Сема! Беги сюда, тут наши дети сошли с ума!
— Мама, не ори, ты сбиваешь припуск! — рявкнула Марта, даже не думая прикрываться и продолжая стоять на четвереньках с мылом в руке. — Мы распарываем импорт!
— Какая совесть, тетя Фира?! — закричала Жанка, прикрывая писю рукой. — Это же чешские трусы!
— Какие чешские?! Вы шо, сумасшедшие, пополам распороли единственные трусы?! — Фира занесла руку для подзатыльника, но Марта резко выпрямилась на коленях, повернувшись к матери своей сухой, угловатой детской фигуркой:
— Мама! На Привозе такие трусики стоят пять рублей штука! Если мы сейчас снимем лекало и нашьем из твоего белого ситца тридцать штук, это же сто пятьдесят рублей! Это новые босоножки и тебе отрез на платье!
Мама Фира застыла. В её глазах мгновенно произошел сложнейший математический расчет. Гнев испарился, уступив место одесскому коммерческому азарту.
— Сто пятьдесят?.. — переспросила Фира. — Из моего ситца?.. Так шо вы сидите?! Жанка, не крути попой, держи край выкройки! Марта, режь быстрее!
Следующие два часа квартира превратилась в подпольный цех. Девочки так и работали — голые ниже пояса, потому что надевать тяжелые мамины «парашюты» в этой жуткой духоте было некогда и уже неприлично. Мама Фира сама подносила им нитки и строчила на машинке «Зингер».
Процесс подгонки требовал постоянных примерок. Девчонки по очереди надевали свежесшитые образцы.
— Марта, встань ровно, у тебя ластовица тянет! — командовала Жанка.
Марта сдергивала непрочно сшитый образец, опять выставляя напоказ свою узкую детскую писю и худые бедра, поворачивалась спиной, демонстрируя мелкие ягодицы, пока Жанка подкалывала булавками швы прямо на теле. Потом примеряла Жанка — и снова перед Петькиным взглядом мелькала её гладкая промежность с белой кожей и аккуратной щелкой.
Петька за дверью сходил с ума от адреналина и этой анатомической подробности. У него горели щеки, а сердце стучало в самом горле: такой откровенной, суматошной и абсолютно естественной девичьей наготы он не мог представить даже в самых смелых фантазиях.
К семи часам вечера подпольный швейный цех в хрущевке сбавил обороты. В комнате стоял густой запах паленого хлопка от горячего утюга, кругом белели обрезки ситца, а на столе гордо лежали две готовые, идеально сшитые пары — ровные, плотные, с аккуратными эластичными резинками, сдернутыми со старых маминых чулок. Девчонки, уставшие, мокрые от жары, но совершившие настоящий профессиональный подвиг, наконец надели каждая свой свежий экземпляр.
Мама Фира, утерев пот со лба кончиком фартука, всплеснула руками и восторженно закричала на весь коридор:
— Сема! Беги сюда немедленно, бросай свои мокрые дела! Посмотри, какие золотые руки у твоей дочери и у этой Жанки, шо вечно крутится под ногами! Это же не трусы, это просто Париж, улица Деребасовская!
Из совмещенного санузла, вытирая руки о засаленное полотенце, неторопливо вышел папа Сема. На нем были майка-алкоголичка и семейные трусы в крупный горох. Папа подошел ближе, сдвинул очки на кончик носа и строго, с видом эксперта с партийного контроля, осмотрел обеих девчонок.
— Ну шо я могу вам сказать… — солидно пробасил папа Сема, задерживая взгляд на Марте. — Жанкины, конечно, тоже ничего себе изделие, но у Марточки ластовица сидит ровнее, нигде не топорщится и не режет глаза. Мартина пара — это высший класс, за такие трусы в одесском порту моряки бы отдали полбутылки рома. Молодцы, девки. А теперь не мешайте мне, у меня там скумбрия суточного посола в тазу скучает, если я ее не засыплю солью прямо сейчас, она потеряет всю свою личность.
И папа Сема ушел обратно в ванну, плотно прикрыв за собой дверь, откуда тут же снова донеслось журчание воды и запах свежей рыбы.
Как только дверь за папой закрылась, Жанка крутанулась перед зеркалом от серванта, посмотрела на свое отражение, потом на Мартину обновку и капризно надула губы:
— Марта! Твои трусы правда лучше! У тебя резинка сидит ладнее, а у меня сбоку чуть морщит! Давай поменяемся! Ну Марта, давай! Я же пустила свои трусики под нож ради тебя!
— Еще чего! — воспротивилась Марта, гордо поглаживая себя по бедрам. — Я над своими двумя часами иголкой тыкала, у меня пальцы в мозолях!
— Марта, ну мы же напарницы! Давай поменяемся, а я тебе завтра дам на целый день свою заколку с перламутром!
Девичий азарт и жажда обмена пересилили усталость. Девчонки опять закрутились посреди комнаты, совершенно забыв про элементарную конспирацию.
Петька за дверью, уже почти упавший духом от того, что показ мод закончился, снова впился глазом в деревянную щель дверного косяка. Сердце у него в груди застучало с новой, оглушительной силой.
Жанка первой схватилась за край резинки. Она соскользнула с ее бедер быстро и ловко. На пару секунд девочка замерла в полуповороте, сдергивая обновку с ног. В ярком свете заходящего одесского солнца, пробивавшегося сквозь тюль, четко обрисовалась ее гладкая, ровная детская пися — розоватый, чистый бугорок без единого волоска, аккуратно переходящий в узкую складку между худыми бедрами.
Марта, не желая уступать подруге в скорости, сдернула свои трусики следом. Белый ситец упал на паркет к ее босым ногам. Марта стояла абсолютно голая ниже пояса, расправив плечи и чуть подавшись вперед. Для Петьки за дверью это был самый анатомически подробный, невероятный кадр за весь этот сумасшедший день: прямо перед ним освещались узкая, нежная промежность сестры, совсем еще пухлые половые губы как с роддома с нежной белой кожей и тонкий прорыв девичьего паха, сходящийся к мелкой, аккуратной попке.
— На, забирай, жадина! — Марта сунула свои трусы Жанке и выхватила у той ее пару.
Девчонки начали быстро натягивать вымененные трусики, путаясь ногами и смеясь, а Петька за дверью сполз по стене на корточки, вытирая мокрый от волнения и жары лоб ладонью и пытаясь перевести дыхание от этого бесконечного, горячего адреналинового праздника.
Жанка быстро собрала с паркета обрезки ситца, натянула поверх вымененных трусиков свою юбку и, счастливая, ускакала к себе на третий этаж. Не заметив Петьку, накинувшего папино пальто в коридоре на голову. Марта же надевать сверху штаны или юбку категорически отказалась. В комнате стояла такая духота, что натягивать лишнее ситцевое барахло казалось настоящим преступлением, да и наглядная демонстрация успеха требовала жертв.
Она так и пошагала на кухню прямо в новых чешских трусиках — гордая, с выправленной спиной, в одной майке и в белом ситцевом обновке, отлично сидевшем на её узких бёдрах.
На кухне папа Сема уже доедал макароны с жареной скумбрией, а мама Фира сидела за столом с огрызком карандаша и исписанной тетрадкой в клеточку.
— Мама, папа, смотрите! — Марта крутанулась посреди кухни на одной ножке. — Сидят как влитые! Почти нигде не топорщится, ластовица ровная!
— Марточка, ты не просто девочка, ты золотоносная жила! — Мама Фира с азартом постучала карандашом по тетради. — Если мы сделаем тридцать штук на эту неделю, то тетя Циля с Привоза даст нам оптовую цену за рулон ситца! Мы же купим тебе нормальные босоножки, а Семе — новые рессоры, шобы он не скулил над своим «Москвичом»!
В этот момент в кухню с невинным видом зашел Петька, якобы только что вернувшийся со двора:
— О, классные трусики! Я точно такие же в папиных журналах «Здоровье» видел, там где про гигиену!
Папа Сема даже не повернул головы, но его рука с тяжелой, мозолистой ладонью сработала на автомате — звонкий подзатыльник мгновенно нагнал Петькин затылок.
— Петька, переведи разговор на картошку, — строго пробасил папа. — И марш на раскладушку, у тебя глаза уже круглые от безделья. Марта, накройся хотя бы фартуком, не смущай науку.
К полуночи хрущевка погрузилась в тяжелый, душный сон. За ковром с оленями мерно и со свистом похрапывал папа Сема, мама Фира изредка вздыхала во сне, а за окном на улице Космонавтов редкие машины шуршали шинами по нагретому асфальту.
Марта, одолеваемая гордостью за свой первый настоящий профессиональный успех, перед сном тихонько залезла под легкое покрывало, сняла с себя новые трусики и бережно положила их прямо на подушку, рядом с лицом, чтобы чувствовать запах свежего ситца и утюга.
Петька на своей провисающей раскладушке не спал. У него в груди всё ещё колотилось сердце, а перед глазами стояли дневные картинки. Он дождался, пока сестрино дыхание станет ровным и глубоким. Чтобы проверить, насколько крепко спит Марта, Петька осторожно вытянул ногу и как бы невзначай толкнул край её узкой кровати. Марта только чуть пробормотала что-то во сне и даже не шелохнулась.
Тогда Петька на корточках, едва касаясь босыми пятками протертого линолеума, подполз к её кроватке.
Марта спала на животе, уткнувшись носом в уголок подушки, рядом с которой белели сшитые трусики. Петька аккуратно, кончиками пальцев, взялся за край легкого покрывала. Он потянул его вниз, создавая видимость, будто оно просто сползло само от жары.
Покрывало соскользнуло с её худеньких ног. В сумеречном лунном свете, пробивавшемся сквозь тюль, открылась вся нижняя часть Мартиного тела. Из-за того, что она спала на животе, её мелкая, детская попка слегка выдавалась вверх. Узкие ягодицы, светлая белая кожа и худые, угловатые бёдра были абсолютно обнажены. А чуть ниже, между слегка раздвинутыми ногами, в мягком лунном свете виднелась аккуратная промежность с гладкой, нежной кожей детской писи.
Петька замер, боясь даже громко сглотнуть слюну. Он стоял на коленях у самого края кровати, и адреналиновый жар снова накрыл его с головы до ног в этой тихой, сонной одесской комнате.
Утренний зной накрыл Черемушки еще до пяти часов. Мама Фира встала первой, тихо босиком прошагав на кухню, чтобы поставив эмалированный чайник на конфорку. Проходя мимо детской половины через проходную комнату, она кинула привычный взгляд на Мартину кроватку.
Покрывало сползло на пол. На узком матрасе, уткнувшись носом в подушку, на животе спала Марта. Из-за того, что дочка перед сном сняла сшитую обновку, вся нижняя часть её угловатого тела была полностью открыта в прохладном предрассветном свете. Мама Фира замерла на секунду, оглядывая тонкие ребра, худые ноги и небольшие ягодицы. В нежной полосе между бедер, на светлой, гладкой коже детской писи, виднелся тонкий, засохший перламутровый след — естественные девичьи ночные выделения.
Любая другая мать на Молдаванке, может, и подняла бы шум, но Фира была женщиной исключительно практической. Она не стала будить дочь или устраивать трагедию из-за сползшего одеяла. Её взгляд мгновенно упал на подушку, где аккуратно лежали вчерашние сшитые чешские трусики. Фира осторожно, кончиками пальцев, забрала их, аккуратно свернула и сунула в карман халата.
«Пока эта соня спит, я оббегу сопкой весь двор, покажу трусы портнихе Любе с третьего этажа и тете Хае с первого. Пускай видят строчку, пока жара не спекла людям мозги!» — подумала Фира и тихо выскользнула за входную дверь.
Следующим проснулся папа Сема. Он тяжело поднялся с дивана, поправляя семейные трусы, и побрел через комнату в сторону санузла. На полпути он случайно бросил взгляд на Мартину кровать. В предрассветных сумерках откровенная нагота взрослеющей дочери — с раскинутыми бедрами, белой промежностью и беззащитной детской писей — заставила его замереть на месте. Сема мгновенно отвел глаза в сторону ковра с оленями, тяжело и резко выдохнул через нос, чувствуя неловкость за эту невольную анатомическую подробность, и быстро заперся в ванне, где с шумом открыл кран с холодной водой.
Спустя десять минут проснулась сама Марта. Она потянулась на кровати, провела рукой по подушке и похолодела: трусиков не было. Нащупав голые бедра и поняв, что лежит совершенно раскрытая, Марта мгновенно пришла в дикую ярость. Первое, шо пришло ей в голову — это был мелкий гад с раскладушки.
— Ах ты, поц мелкий! Где мои трусы?! — заверещала Марта на всю комнату.
Она сдернула с себя остатки покрывала и прямо голышом ниже пояса, в одной майке, перескочила на Петькину раскладушку. Петька, который только-только протирал глаза от сна, даже не успел сообразить, шо происходит. Марта налетела на него сверху, села верхом на его грудь, вцепилась руками в его майку и стала отчаянно тормошить:
— Отдай, сука! Куда спрятал?! Отдай мои чешские трусы, а то я из тебя кишки выпущу!
Петька, оглушенный и перепуганный, начал извиваться и выкручиваться под её весом. Брезент раскладушки провис до самого пола. В этой хаотичной борьбе, пока Марта трясла его за плечи, Петька съехал головой вниз по подушке. Марта, пытаясь удержать равновесие и уперевшись коленями в брезент, навалилась на него всем телом.
В следующее мгновение её узкий, худой таз опустился прямо на Петькино лицо.
Петька оказался в ловушке. Его нос и губы уперлись прямо в Мартину промежность. Вся анатомия её детской писи — с горячей, нежной кожей, мягкими складками плоских половых губ и ровной влажной щелочкой — накрыла его губы и открытый в испуге рот. В нос ударил густой, концентрированный запах девичьего тела, смешанный с запахом земляничного мыла и утренней сухой духоты.
Петька замер, перестали выкручиваться. На губах и языке он четко ощутил своеобразный, ни на шо не похожий вкус — легкую морскую соленость, как от лимана в июле, и отчетливую, молочно-кислую нотку естественных утренних выделений. Этот концентрированный девичий вкус на несколько секунд полностью заблокировал ему дыхание и мысли, затопив голову диким, звенящим адреналином.
Марта отшатнулась, когда Петька судорожно закашлялся и захлебнулся прямо под её тяжестью. Схватившись за дыхание, он судорожно глотал воздух, пока влажный, концентрированный вкус её утреннего тела — соленый, как рапа в Куяльнике, с глубокой молочно-кислой ноткой — всё ещё стоял у него на языке и губах.
— Ах ты, паршивый извращенец! — заверещала Марта, тяжело дыша и вытирая ладонью голые бёдра. — Куда ты свой грязный язык засунул, поц ненормальный?! Ты шо, вообще из ума выжил?!
Не помня себя от ярости и стыда, она уперлась ногой в металлический каркас и с треском перевернула Петькину раскладушку прямо вместе с ним. Петька вместе с матрасом и брезентом покатился по паркету, больно ударившись локтем о ножку серванта, но молчал как убитый — во рту всё ещё стоял этот дикий, пьянящий вкус её детской писи, а перед глазами плыли красные круги от адреналина.
Марта стояла посреди комнаты абсолютно голая ниже пояса, дыша как загнанный олень. Её худенький, сухой таз с узкой розовой промежностью и плоскими половыми губами дрожал от гнева.
— Если это не ты… — прошипела она, дико оглядываясь по сторонам. — То кто?! Папа?!
Она в три шага пересекла проходную комнату и с размаху дёрнула на себя ручку совмещенного санузла. Замок на сопливой шпоновой двери давно не работал.
В санузле стоял густой туман от горячей воды и резкий запах мыла «Карболка». Папа Сема стоял у заляпанного пастой зеркала, опершись одной рукой о край фаянсовой раковины. Его семейные трусы в крупный горох были спущены до самых колен, а в правой руке он судорожно и тяжело сжимал свой пружинистый, набухший, темно-бордовый член, совершая частые, рваные движения. В его голове всё ещё стояла утренняя картина: сползшее покрывало, раскинутые бедра дочери и белая, беззащитная промежность в предрассветном свете.
При виде Марты папа Сема застыл на месте, оглушенный и красный как рак, но попытался сохранить остатки отцовского достоинства:
— Марта! Ты шо, с ума сошла без стука ломиться?! Я… я тут гигиену навожу! После рыбы!
— Какую гигиену?! Где мои чешские трусы?! — закричала Марта, даже не обращая внимания на его срам. В азарте поиска она подскочила к раковине и со всего размаху звонко шлёпнула ладонью прямо по его вздыбленному, пружинистому члену. — Признавайся, куда спер?!
Папа Сема ойкнул, мгновенно сдулся и выронил из рук мыло, которое со свистом улетело в таз со скумбрией.
— Ты шо, дура?! — зашипел он, судорожно подтягивая семейные трусы до пупка. — Нужны мне твои тряпки! Я их в глаза не видел! Это твоя мать ушла на улицу ни свет ни заря!
До Марты мгновенно дошло.
— Мама… — прошептала она, сжимая кулаки. — Она заложила мои трусы коммерсантам!
Вернувшись в комнату, Марта даже не взглянула на Петьку, который тихо выбирался из-под заваленной раскладушки.
— Все! Никаких маминых парашютов я больше в жизни не надену! — отрезала она, топнув босой ногой по линолеуму. — Пусть весь город смотрит, раз им так надо!
В полном азарте и злости она подскочила к кухонному столу, на котором лежал свежий номер журнала «Силуэт» с выкройками. Марта опёрлась локтями о столешницу и низко склонилась над листом миллиметровки, выискивая нужные линии.
Из-за того, что она сильно наклонилась вперед, её узкая попка задралась вверх. Для Петьки, застывшего у стены, снова открылась вся анатомическая драма этого утра: белые, сухие ягодицы разошлись в стороны, полностью обнажая гладкую, абсолютно голенькую промежность, узкую розоватую щелочку детской писи и аккуратный анус. Марта работала карандашом с такой яростью, что её худые бёдра ходили ходуном, а Петька стоял, боясь сделать вдох, ощущая, как утренняя соленая кислинка на его губах отзывается сладким жаром во всем теле.
Марта работала за столом с ожесточенным усердием. Белая девственная пися — чистая, абсолютно гладкая, не знавшая никого, кроме Петькиного языка и фантазий папы Семы — слегка розовела от жары. Из-за того, что мама Фира утащила главный отрез ситца на рекламу, материала оставалось катастрофически мало — буквально пару узких обрезков.
Но Марту было не остановить. Через полчаса с помощью иглы и нитки она сотворила нечто невиданное — первое в истории хрущевки микро-бикини. Это были две тончайшие полоски белого ситца на сопливых веревочках.
Когда Марта натянула их на себя, ткань буквально утонула в анатомии её тела: сзади полоска полностью провалилась между узкими детскими ягодицами, а спереди едва закрывала щелочку, утопая прямо между нежными, плоскими половыми губками.
— Вот! — победоносно закричала Марта, крутясь перед зеркалом серванта. — Вот такие трусики я теперь буду носить!
В этот момент из ванны боком проскользнул папа Сема. От одного вида дочери в двух веревочках у него случился мгновенный приступ «гигиены» — член под семейными трусами встал колом, да так, что Семе пришлось срочно прикрываться свежим номером «Вечерней Одессы». Петька на своей раскладушке тоже не отставал: чтобы скрыть свой дикий стояк от зрелища утонувших в Мартиной писе полосок, он судорожно закрылся букварём за второй класс.
И тут в квартиру, гремя ключами и сияя как новый рубль, ворвалась мама Фира:
— Марточка, я оббежала весь двор, тетя Хая уже плачет и просит три пары!..
Фира осеклась на полуслове, разглядев дочь.
— Мать честная! — заверещала Фира на всю Молдаванку. — Шо это за порнография?! Шо это за веревки на твоем девичьем теле?! Сема, вынь рыбу из ушей, у нас в доме разврат!
— Мама, ша! — отрезала Марта, даже не думая прикрываться и выпячивая грудь. — Во-первых, вы сами утащили всю ткань и не выдали мне норму! А во-вторых, эти трусики — наша новая золотая жила!
Марта ловко выхватила из-под Петькиной подушки спрятанный журнал, который она приметила еще утром.
— Вот! Посмотрите, в чем ходят за границей!
Папа Сема заново побледнел, а потом мгновенно налился пунцовым цветом. Это было совсем не «Здоровье». Журнал оказался глянцевым, заграничным импортом, который Петька накануне тихо спер из папиного тайника в баяне, куда Сема заныкал его через моряков из порта. На ярких страницах откровенные женщины позировали в точно таких же крошечных полосках ткани, утопавших на их пышных кисках, а то и вовсе без них.
— Сема-а-а-а?! — взвыла мама Фира, поворачиваясь к мужу с грацией разгневанной тигрицы. — Это шо за контрабандный публичный дом у тебя в баяне?! Ты куда смотришь, старый кобель?! Пока я на Привозе горб гну, он тут фасончики для девок разглядывает?!
На кухне начался грандиозный одесский скандал с битьем тарелок и криками Семы про «эстетику и заграничную культуру».
А посреди комнаты, в лучах полуденного солнца, стояла Марта. Она гордо рассматривала себя в зеркале, абсолютно не стесняясь узких полосок ситца, которые окончательно спрятались в её детских половых губках, пока Петька из-за букваря завороженно смотрел на этот тонкий треугольник её белой, невинной промежности.
Добавить комментарий