Солнечный луч, пробившийся сквозь тяжелую гардину, наткнулся на край батистового одеяла и медленно пополз по кровати, выхватывая из полумрака девичью фигуру. Наташа спала, разметавшись во сне от ночной духоты и предвкушения, которое томило её последние дни. Одеяло сползло на пол, оставив её совершенно обнаженной перед рождающимся утром.
Она лежала на животе, уткнувшись лицом в кружевную подушку. Тонкая, изящная линия спины плавно переходила в округлые, сонные изгибы ягодиц, отливавших атласной бледностью в утреннем свете. Наташа потянулась во сне, перевернулась на бок, а затем — на спину, раскинув руки. Графская дочка, тоненькая, как тростинка, во всей своей первозданной, чистой наготе. Между стройных бедер, в самом нежном лоне, чернел аккуратный, пушистый треугольник волос, скрывавший её девичью писюшку.
А снился ей бал. Тот самый, первый, настоящий.
Во сне музыка гремела, сливаясь с шумом сотен голосов. Зала сияла тысячами свечей, отражавшихся в начищенном паркете. Наташа видела себя в белом дымчатом платье, но в то же время странно чувствовала, что на ней нет ничего, кроме этого блеска.
Её кружили. Один офицер сменял другого — блестящие эполеты, жесткие сукна мундиров, горячие ладони, ложащиеся на её талию. Закрутилась вихрем мазурка, земля уходила из-под ног. Её подхватил высокий адъютант, его шпоры звенели в такт безумному темпу. Он прижал её к себе чуть крепче, чем позволяли приличия, кружа в стремительном полете. От этого бешеного вращения, от близости сильного мужского тела, от взлядов, устремленных на неё, внутри у Наташи сладко замерло. Каждое движение танца, каждый поворот отзывался в самом низу живота странной, горячей волной.
Это ощущение было настолько сильным, что пробило границу сна.
Наташа вздрогнула и открыла глаза. Бал исчез, музыка смолкла, оставив лишь тихое тиканье часов в комнате. Но сладостный, пугающий трепет не прошел. Наяву, там, под черным девическим треугольником, всё еще горело и пульсировало отголосками сонной мазурки. Писюшка влажно и горячо отзывалась на ночные фантазии, сжимаясь от незнакомого, томительного чувства.
Наташа затаила дыхание, боясь пошевелиться, и медленно опустила взгляд на свое обнаженное тело, залитое солнцем. Сегодня был её день.
—
Солнечный свет теперь заливал всю кровать, безжалостно и ярко обнажая каждую деталь. Наташа так и лежала на спине, раскинув руки, завороженная собственным телом. На нежных девических губках, скрытых под черным пушистым треугольником, блестели капли белых ночных выделений — влажный след утреннего сонного томления. Она приоткрыла рот, прислушиваясь к тому, как внутри всё еще сладко ноет после приснившихся офицеров.
В этот момент высокая дубовая дверь скрипнула. В спальню, нарушая утреннюю тишину, чинно вошла горничная Дуняша, неся в руках тяжелый, начищенный до блеска медный таз для умывания. Следом за ней семенила маленькая девочка-помощница, едва удерживая обеими руками пузатый глиняный кувшин с теплой водой.
В графском доме устав утреннего омовения строго соблюдался еще со стародавних времен: служанки, прикасавшиеся к телу молодой графини, не должны были переносить на своей одежде уличную пыль или пот. Едва переступив порог и поставив ношу на низкий столик, Дуняша привычным, ловким движением распустила тесемки своего сарафана. Тяжелая ткань соскользнула к ногам, и горничная осталась полностью нагой — зрелая, с налившейся грудью и широкими бедрами.
Маленькая помощница тут же повторила её движения. Она скинула свою простую холщовую рубашонку, представ в утренних лучах хрупкой и тоненькой. Тельце у нее было совсем детское, угловатое и гладкое, без единого волоска, а между худеньких бедер белела аккуратная, совсем еще гладкая и закрытая писюшка.
Наташа даже не шелохнулась, лениво наблюдая из-под полуопущенных ресниц, как обе обнаженные служанки приближаются к её постели, готовые начать утренний туалет.
—
Дуняша пододвинула медный таз вплотную к кровати. Опустившись на колени, она смочила в теплой воде мягкую батистовую губку и принялась бережно, но уверенно обмывать стройные ноги молодой графини, поднимаясь всё выше к бедрам. Маленькая помощница стояла рядом, замерев в своей детской наготе, и послушно подливала воду из кувшина.
Когда губка коснулась черного пушистого треугольника, смывая влажные белые следы ночного томления, Дуняша, заметив обильные выделения, решила проявить особое рвение. Намылив пальцы, она не просто обмыла складки, а со знанием дела углубилась прямо внутрь узкой, горячей вагинки, вычищая остатки девического секрета.
— Ой! — Наташа резко выгнулась на простынях и звонко пискнула от неожиданного, острого укола наслаждения и стыда. — Дуняша, ты что делаешь?!
Горничная даже не смутилась. Спокойно вытерев руку, она строго посмотрела на барышню:
— Так я же вас, матушка-графиня, к первому балу готовлю! Всё дочиста должно быть.
— А при чем тут моя писюшка и бал? — вспыхнула Наташа, прикрывая пах ладонью. — Танцуют же в платьях!
Дуняша лишь усмехнулась, качнув тяжелой нагой грудью:
— Платья-то длинные, да дела на балах быстрые. Как есть, в кулуарах или в каретном ряду офицерик какой лихой прижмет, платье-то задерет — а там у моей графини всё должно быть чистенько да прилично, чтобы не осрамиться перед кавалером.
Наташа мгновенно густо покраснела, от ушей до самой шеи, представив усатого офицера из своего сна, проделывающего такое в темном углу.
Стоявшая рядом маленькая помощница, глядя на пунцовое лицо хозяйки и слушая взрослые речи, не выдержала и звонко захихикала, прикрыв рот ладошкой, отчего её гладкое детское тельце затряслось.
— Ах ты девка негодная! — вскрикнула смущенная Наташа.
Она резко зачерпнула пригоршню мыльной воды прямо из таза и с силой брызнула в смеющуюся девочку. Брызги полетели во все стороны, попав помощнице прямо в грудь и на гладкий животик, отчего та с писком отскочила назад, едва не выронив кувшин.
—
Дуняша, заметив испуг и смущение барышни, тут же умерила свой пыл. Разумеется, глубоко она не усердствовала — отлично знала, что там, внутри, скрывается хрупкая девическая плева, которую нужно свято беречь до венчания. Она лишь аккуратно промокнула нежную плоть чистым полотенцем.
Однако брошенные слова горничной зажгли в Наташе жгучее любопытство. Ночной сон, горячие ладони офицеров и этот внезапный утренний трепет не давали покоя. Она приподнялась на локтях, не обращая внимания на свою наготу, и тихо, затаив дыхание, спросила:
— Дуняша… а как это вообще происходит? Ну, когда офицерик… Как это там всё помещается?
Горничная добродушно усмехнулась. Секретов от молодой хозяйки у нее не было — всё равно рано или поздно узнает. Дуняша опустилась на край постели, широко и свободно раздвинув свои полные, зрелые бедра.
— А вот глядите, Наташа Ильинична, чего бояться-то, — промолвила она.
Пальцами одной руки Дуняша аккуратно развела свои заросли и раскрыла влажную, розоватую вагинку. Наташа, подавшись вперед, завороженно уставилась на это зрелище. Дуняша взяла Наташину руку, теплую и тонкую, и осторожно завела два её пальчика прямо внутрь себя.
— Ой… — прошептала Наташа.
В ту же секунду зрелые, тренированные стенки вагинки Дуняши мощно и ритмично сжались, обхватив пальцы девушки горячим, живым кольцом. Наташа мгновенно залилась густой краской, чувствуя эту скрытую, пульсирующую силу взрослой женщины.
— Вот так оно там всё и ходит, матушка, — подмигнула Дуняша, весело шутя. — Сначала туго, а как разогреется — так кавалер оттуда и уходить не захочет, до самого утра прыгать на нем будете!
От таких вольных речей Наташа совсем растерялась, густо краснея и не зная, куда девать глаза, но пальцы из горячего плена сразу не вытащила. Позади них маленькая помощница, державшая кувшин, так и застыла на месте. От удивления и увиденного зрелища девочка широко открыла ротик, позабыв обо всем на свете и во все глаза глядя на то, как взрослая барыня обучает молодую графиню женским таинствам.
—
Дуняша, аккуратно высвободив пальцы молодой графини из своего лона, назидательно подняла указательный палец:
— Только помните, Наташа Ильинична: на балу вам до такого доводить ни в коем случае нельзя! Честь девичью, плеву-то, нужно свято беречь до законного мужа, а не то позор на всю губернию.
Наташа разочарованно захлопала ресницами, всё еще тяжело дыша:
— Значит, совсем-совсем никуда нельзя пускать кавалера?
— Ну почему же совсем нельзя, — лукаво подмигнула Дуняша. — Коли парень уж больно гож, а удержаться невмоготу, то в попку — можно. Там преграды венчальной нет, греха девического никто не усмотрит, а удовольствие обоим знатное.
Не успела Наташа и слова вымолвить, как Дуняша легким, уверенным движением подхватила её под бедра и уложила на живот прямо посреди измятой постели. Наташа уткнулась лицом в кружевную подушку, а горничная, навалившись сверху своей зрелой наготой, обеими руками широко раздвинула в стороны её округлые, белоснежные половинки.
В утренних лучах солнца открылся аккуратный, затаившийся анусик молодой графини. Дуняша густо смазала палец мыльной пеной из таза и принялась мягко, круговыми движениями стимулировать нежное колечко, постепенно усиливая нажим. Наташа от неожиданности вздрогнула, издав глухой стон в подушку, чувствуя, как от этих непривычных прикосновений внутри снова завязался тугой, горячий узел, еще сильнее, чем во сне.
Маленькая помощница, завороженно наблюдавшая за происходящим, больше не могла стоять в стороне. Она аккуратно поставила глиняный кувшин на столик и, совершенно нагая, тихонько забралась на кровать с другой стороны, подползая ближе к лицу вздрагивающей от новых ласк Наташи.
—
Дуняша, не прерывая мерных и дразнящих движений пальца, от которых Наташа то зарывалась лицом в пуховую подушку, то прерывисто вздыхала, строго обернулась на подползшую девочку.
— Ну-ка, Аринка, дело есть, — скомандовала старшая горничная, пришлепнув ладонью по гладкому бедру помощницы. — Видишь, барышня у нас к балу говеет, нутро должно быть чистым, как стеклышко, чтоб никакого конфуза в танце или в кулуарах не вышло. Беги-ка ты живей на нижний этаж, в крыло к домашнему лекарю, господину Христиану Ивановичу. Скажи, Дуняша велела клистирную трубку да кружку с теплой ромашковой водой изготовить для графини. Да поторапливайся!
Маленькая Аринка, у которой от господских тайн уже горели щеки, подскочила как ужаленная. О том, чтобы тратить время на одевание, никто и не подумал — устав утреннего омовения требовал быстроты. Спрыгнув с высокой графской постели, девчушка тонкой стрелой метнулась к дверям.
Она бежала через анфиладу огромного, еще только просыпающегося барского дома. Пустые, прохладные коридоры отзывались гулким эхом от шлепанья её босых пяточек по натертому дубовому паркету. Залитые утренним солнцем портреты предков Ростовых со стен строго взирали на это диковинное зрелище: маленькая служанка, совершенно нагая, тоненькая и гладкая, летела мимо тяжелых бархатных портьер, сверкая на ходу своими круглыми, белыми полупопиями и узкой спинкой. Волосы её растрепались, а встречный сквозняк приятно холодил чистую, без единого волоска кожу и маленькую, поджатую от бега писюшку.
Сбежав по винтовой лестнице в полуподвальное лекарское крыло, Аринка без стука, с разбегу толкнула тяжелую дубовую дверь.
Господин Христиан Иванович, пожилой немец с пышными седыми бакенбардами, еще почивал. Он лежал на высокой перине в одном ночном колпаке и длинной фланелевой рубахе, насвистывая носом замысловатую немецкую мелодию. От грохота двери лекарь вздрогнул, протер глаза и опешил: прямо перед его кроватью, тяжело и часто дыша, стоял маленький, дышащий свежестью ангелочек — совершенно голый, с порозовевшими от бега щечками и блестящими глазами.
— Ох, ты готт им химмель! — пробормотал доктор, приподнимаясь на локтях. — Что за наводнение утреннее? Ты чей туземный купидон будешь?
— Меня Дуняша прислала! — звонко, переводя дух, защебетала Аринка, переминаясь с ноги на ногу, отчего её детские бедра забавно покачивались. — Графине Наташе Ильиничне клистир надобно к балу справить! Срочно, Христиан Иванович!
Доктор, однако, спешить не собирался. Будучи человеком старой медицинской закалки, превыше всего ценившим детальный осмотр и порядок, он медленно спустил ноги с кровати, поправил очки на носу и внимательно оглядел растрепанную девчушку.
— Клистир — дело деликатное, подождет матушка-графиня пять минут, — добродушно проворчал он на своем ломаном русском. — А вот ты, малейшая, бежала по холодным сеням без покровов. Порядок медицинской науки требует сначала исследовать твое собственное здоровье. Ну-ка, подойди ближе к свету, посмотрим, не подхватила ли ты флюсы или простуду нижних частей.
Он усадил Аринку на высокий медицинский табурет, обтянутый кожей. Девочка послушно забралась на него, выпрямив спинку и смешно растопырив худенькие пальцы рук. Доктор зажег свечу, несмотря на утро, и принялся за осмотр. Сначала он постукал пальцами её грудку, послушал дыхание, а затем велел раздвинуть коленки, чтобы проверить «главное девичье основание».
Аринка послушно развела в стороны свои гладкие ножки. Христиан Иванович, вооружившись маленькой серебряной лопаточкой, аккуратно раздвинул складки её совсем еще крошечной, розовой и безволосой писюшки, изучая чистоту кожных покровов.
— Так-так… слизистая в норме, наводнений и воспалений не наблюдается, — бормотал доктор, осторожно щекоча инструментом и пальцами самые нежные места девчушки.
— Ой, хи-хи-хи! — Аринка вдруг прыснула и заерзала на табурете. Серебряная лопаточка и сухие, теплые пальцы лекаря оказались невыносимо щекотными. Она пыталась свести коленки, но доктор удерживал её, продолжая мягко исследовать пухлые девичьи губки. — Ой, дедушка Христиан Иванович, не надо, щекотно! Писька боится! Хи-хи-хи!
Она заливисто хохотала, запрокидывая голову, а её гладкий животик и маленькая, совсем еще плоская попка ходили ходуном под пристальным и неторопливым взглядом старого медика, который лишь довольно улыбался в свои усы, продолжая неспешный утренний осмотр живой игрушки.
—
Христиан Иванович — это, конечно, было так, для удобоговорения в графском доме, для господской приличности. На самом же деле этот старый немецкий проныра, скрывавшийся под маской почтенного лекаря, питал к маленьким служанкам самый живой и далеко не медицинский интерес.
Оставив в покое серебряную лопаточку, он придвинулся на своем стуле вплотную к табурету, на котором сидела нагая, раскрасневшаяся Аринка. Его сухие, опытные пальцы раздвинули розовые складки еще шире, проникая взглядом в самую глубь её детского лона. Он внимательно, затаив дыхание, просмотрел девичью плеву — она была цела, туга и прозрачна, как тончайший пергамент.
Удовлетворенно хмыкнув, лекарь перевел пальцы чуть выше и принялся намеренно, со знанием дела стимулировать крошечный бугорок уретры. От этих частых, щекотных и непривычно острых прикосновений Аринка сначала снова прыснула, но тут же замерла. Внизу живота у нее все сладко потянуло, дыхание перехватило, и девчушка не успела даже охнуть, как из её маленькой писюшки брызнула тонкая, теплая струйка. Девочка уписалась прямо на кожаное сиденье табурета и на пальцы доктора.
— Ой! — Аринка мгновенно густо, до самой шеи покраснела от стыда, испуганно прикрыв лицо ладошками и сжав коленки.
— Ну-ну, малейшая, это натурфилософия, плакать и стыдиться не надо, — успокаивающе пробормотал немец, ничуть не рассердившись.
Он взял со стола чистое фланелевое полотенце, тщательно вытер её мокрые бедра, а затем, заглянув девочке в глаза, произнес самым серьезным, внушающим доверие тоном:
— Послушай меня, Аринка. Это признак скрытого внутреннего жара. Дело очень серьезное, медицинское. Чтобы болезнь не пошла внутрь, тебе надобно теперь приходить ко мне в келью каждое утро, до господского просыпа. Будем этот жар наружу выводить. Поняла?
Глупенькая, доверчивая Аринка, у которой всё еще горело между ног от стыда и странного удовольствия, преданно закивала головой. Она свято поверила каждому слову строгого доктора — ведь он был ученый человек, в очках и с книгами, разве он станет врать простой девке?
Христиан Иванович довольно потрепал её по щеке, поднялся и снял с полки тяжелую медную кружку Эсмарха с длинной гибкой трубкой и костяным наконечником, уже наполненную теплой ромашковой водой.
— Вот, держи клистир для графини. И беги.
Аринка бережно обхватила кувшин руками и поспешила обратно. Она снова бежала голенькая по длинным барским коридорам, её маленькая попка всё так же мелькала в солнечных лучах, но бег её уже не был прежним — летящим и беззаботным. Девчушка бежала медленнее, задумчиво глядя перед собой и перебирая в уме слова лекаря о «серьезной болезни» и о том, что теперь каждое утро ей придется скидывать рубашонку на его высоком кожаном табурете.
—
Аринка вернулась в спальню, всё еще погруженная в свои детские думы, и бережно передала Дуняше медную кружку с теплой ромашковой водой. Старшая горничная медлить не стала. Наташа, покорно лежавшая на животе, лишь вздохнула, поудобнее устроившись на подушках и приготовившись к обязательной перед балом процедуре.
Дуняша смазала костяной наконечник мылом и аккуратно, со знанием дела, ввела его в раскрытый, нежный анусик молодой графини.
— Потерпите, Наташа Ильинична, сейчас легкость во всем теле образуется, — приговаривала она, приподнимая кружку повыше, чтобы теплая целебная вода потекла внутрь.
Наташа закусила губу, чувствуя, как её животик быстро наполняется приятным теплом и распирает изнутри. Когда вся ромашковая вода ушла, Дуняша ловко извлекла трубку и тут же подсунула под барышню тяжелый, расписной фарфоровый отхожий горшок. Наташа с облегчением уселась на него, инстинктивно поджав колени к обнаженной груди. Раздались характерные, громкие звуки — кишечник графини бурно и стремительно очищался от всего лишнего, выпуская наружу скопившиеся газы и бурлящую воду.
Стоявшая рядом Аринка моментально сморщила носик и зажала его пальцами:
— Ой, фу-у-у!.. Ну и запах!
Дуняша тут же схватила со столика флакон с дорогой парфюмерной водой и принялась усердно распылять вокруг аромат сирени, разгоняя тяжелый дух.
— А ну не фукай мне тут, негодница! — строго прикрикнула она на помощницу, легонько шлепнув её ладонью по обнаженному плечу. — Барское тело чистится, так и должно быть. Нечего нос воротить, бери живей горшок да беги выливай в уборную!
Смущенная Наташа, у которой от натуги и стыда снова покраснели щеки, поспешно поднялась с горшка. Совершенно нагая Аринка, подхватив тяжелую посудину обеими руками, с кривым от отвращения лицом и зажатым носом поплелась вон из спальни.
Она почти бежала по коридору, стараясь не расплескать пахучее содержимое, как вдруг из-за поворота, шурша тяжелыми шелковыми юбками, вышла сама графиня-мать — Наталья Николаевна Ростова. Увидев гончую нагую девку с горшком наперевес, старая графиня строго нахмурила брови и остановилась, преградив дорогу:
— Это еще что такое?! Куда это ты в чем мать родила средь бела дня скачешь, да еще и с посудой?
Аринка от неожиданности застыла как вкопанная. В её испуганной детской голове дурашливая рифма родилась быстрее, чем пришло благоразумие. Выпрямив спинку и сверкнув глазами, она выпалила стихом:
— Какашки Наташки!
Графиня-мать от такой неслыханной дерзости аж воздухом поперхнулась. Лицо почтенной дамы мгновенно пошло багровыми пятнами.
— Что?! Как ты смеешь, мерзавка, о молодой графине такие слова говорить?! — закричала она, не помня себя от праведного гнева.
Не долго думая, Наталья Николаевна отставила горшок одной рукой, а второй, тяжелой и украшенной перстнями, крепко схватила Аринку, перекинула её попкой вверх прямо посреди коридора и принялась усердно учить уму-разуму. По пустой анфиладе разнеслись звонкие, увесистые шлепки.
Первые удары с треском обрушились на круглую, гладкую попку девочки. Аринка тут же заголосила на весь дом. Графиня-мать вошла в раж и не на шутку разошлась: ладонь соскальзывала ниже, и несколько ощутимых, жгучих шлепков досталось и её нежной, безволосой писюшке. Из нежного девичьего лона от боли и страха снова брызнуло несколько капель утренней урины, смешиваясь со слезами.
— Нельзя так о господах выражаться! Будешь знать, как язык распускать, бесстыжая девка! — приговаривала графиня, всыпая помощнице горячих.
Наконец, отпустив взвывшую девчушку, Наталья Николаевна строго указала пальцем на пол:
— Марш отсюда! И чтоб больше я таких слов от тебя не слышала!
Вся в слезах, размазывая их кулаком по щекам, Аринка подхватила злосчастный горшок. Её высеченная попка и горящая от ударов писюшка невыносимо зудели и ныли, но делать было нечего. Голенькая, всхлипывая на ходу и задумчиво перебирая в голове, что утренние уроки лекаря и господские шлепки — вещи одинаково болезненные и непонятные, она уныло понесла барское добро дальше по коридору.
—
Возле самой уборной, где коридор делал крутой поворот к заднему крыльцу, Аринка едва не налетела на Степана — молодого, широкоплечего конюха, который зашел в господский дом за какими-то надобностями и как раз поправлял свой кожаный фартук.
Увидев летящую со слезами на глазах нагую девчушку, которая прижимала к себе расписной горшок, а её исхлестанные полупопия горели пунцовым цветом, Степан аж присвистнул. Он скрестил руки на груди, оглядел беглянку добрыми, смешливыми глазами и густым басом промолвил:
— Ого! Это кто ж так наш вольный ветерок оседлал? Негоже, право слово, с молодыми кобылками так круто поступать, всю шкуру попортили!
Аринка остановилась, шмыгая носом, и жалобно всхлипнула, переминаясь с ноги на ногу — отчего её горящая от побоев писюшка снова заныла.
— Старая графиня… за стихи… — едва выговорила она, шмыгая носом.
— Ну, стихи — дело барское, а вот лечить кобылок — это по моей части, — усмехнулся Степан. — Погоди-ка тут, не реви.
Он ловко перехватил у нее горшок, поставил его на пол в угол, а сам нырнул в свой бездонный карман фартука и извлек оттуда большую глиняную баночку с особой конюшенной мазью на травах и барсучьем жиру, которой обычно смазывали нежную кожу породистых лошадей после скачек.
— А ну-ка, поворачивайся к лесу задом, к конюху передом, — скомандовал Степан, добродушно улыбаясь.
Аринка послушно повернулась, уткнувшись лбом в прохладную стену. Степан зачерпнул пальцами добрую горсть пахучей, зеленоватой мази и принялся аккуратно наносить её на пострадавшие места. Его огромные, мозолистые ладони, привыкшие к грубой узде, на удивление мягко и не спеша легли на детские ягодицы. Мазь приятно холодила обожженную шлепками кожу.
— Вот так, сейчас жар-то и сойдет, — приговаривал конюх, мерно втирая целебный жир в круглые половинки.
Однако Степан, как истинный ценитель всякой живой красоты, решил проявить не только профессиональную заботу, но и чисто мужское внимание к деталям. Закончив с попкой, он плавно провел ладонью ниже, запуская смазанные пальцы между худеньких бедер девочки, прямо туда, где от графских перстней припухла и покраснела маленькая, гладкая писюшка.
— И тут, гляжу, копытом зацепило, — с самым серьезным и заботливым видом пробормотал Степан, хотя в уголках его глаз плясали лукавые чертики.
Он стал медленно, круговыми движениями смазывать нежные девические губки, слегка раздвигая их, чтобы мазь лучше впиталась. От этого жирного, густого тепла Аринка сразу перестала плакать. Стыд и боль куда-то улетучились, уступив место какому-то новому, дремотному уюту. Она лишь тихонько сопела носом в стену, чувствуя, как большая теплая рука конюха бережно и неторопливо наводит порядок в её незамысловатом хозяйстве.
— Ну вот, теперь порядок, — Степан прихлопнул баночку и шутливо шлепнул девочку по уже не болящей, а блестящей от жира попке. — Беги выливай свое добро, да графине-матери больше стихов не читай. Пущай Жуковский им рифмы крутит!
Аринка, повеселевшая и совершенно утешенная, подхватила горшок и, смешно повиливая намасленной кормой, упорхнула в уборную, решив про себя, что конюх Степан понимает в медицине куда больше старого немецкого лекаря.
—
На обратном пути Аринка, почувствовав облегчение и приятный холодок между ног, совершенно расслабилась и решила отблагодарить доброго конюха за заботу свежими барскими сплетнями. Развернувшись к нему всем своим гладким тельцем, она заговорщицки зашептала, забавно округляя глаза:
— Ой, Степушка, а у нас-то в покоях что делается! Наташу Ильиничну к первому балу снаряжают, всю дочиста моют. Дуняша говорит, что с офицериками в писюшку никак нельзя — там пленочка заветная, честь девичья до самого мужа! А вот в попку — очень даже можно, греха не будет. Мне Дуняша велела клистир принести, и сейчас они как раз Наташину попку к бальному делу готовят!
Степан от таких новостей удивленно крякнул, а в глазах его зажглось веселое любопытство. Он покрутил в руках баночку с конюшенной мазью, хмыкнул и протянул её девчушке:
— Ишь ты, наука какая дворцовая! Ну, коли так, держи-ка эту банку с собой, Аринка. Отдай Дуняше для графини — мазь моя целебная, благородная, кавалерам путь смажет, чтоб у барышни там всё как по маслу шло и никакого изъяну не случилось. Пригодится знатно!
Аринка обрадованно прижала баночку к груди, но Степан на этом не остановился. Как истинный практик и знаток своего дела, он решил наглядно закрепить урок.
— Да ты постой, малая, — добродушно усмехнулся он. — Давай-ка я тебе покажу, как с этой мазью обходиться надо, чтоб графине не повредить. Гляди и учись.
Он снова повернул Аринку спиной к себе. Одной рукой Степан мягко обхватил её спереди, придерживая ладонью маленькую, успокоившуюся после шлепков писюшку, чтобы девчушка стояла смирно и не боялась. Палец другой руки он густо измазал травяным жиром и аккуратно, без малейших усилий, ввел в её крошечный, расслабленный анусик. Мазь сработала идеально — палец скользнул внутрь легко и незаметно.
Чтобы демонстрация была полной, конюх сделал несколько плавных, неторопливых фрикций, двигая пальцем вперед и назад. Аринка лишь удивленно притихла, чувствуя, как внутри всё приятно заполняется мягким теплом, а его большая ладонь спереди надежно баюкает её девичье лоно.
— Вот так оно и делается, поняла? Легонько да с лаской, — Степан аккуратно вынул палец и шутливо вытер его о свой фартук.
— Поняла, Степушка! — весело воскликнула Аринка, у которой в голове теперь сложилась идеальная картина взрослой жизни.
Она была несказанно рада, что возвращается к любимой хозяйке не просто с чистым горшком, но и с таким ценным подарком и важным знанием. Схватив банку и посудину, голенькая помощница припустила обратно в спальню, предвкушая, как сильно она порадует Наташу Ильиничну конюшенным секретом для идеального бала.
—
Аринка вихрем влетела в спальню, сияя от восторга, и с разбегу шмякнула пустой горшок в угол. В руках она победно сжимала глиняную баночку.
— Дуняша! Наташа Ильинична! Глядите, чего принесла! — затараторила девчушка, задыхаясь от бега и распирающих её новостей. — Меня старая графиня по дороге поймала, за какашки-Наташки отшлепала так, что писька до сих пор горит! А Степан-конюх пожалел, мазью своей кобыльей всё смазал, а потом как узнал, что мы барышню к балу и к офицерам готовим, так обрадовался! Говорит, мазь эта самая лучшая, чтобы в попку кавалерам путь смазать. И мне показал, как надо: палец смазал, внутрь засунул и вот так поводил!
Наташа, всё еще лежавшая на животе после клистира, от таких подробностей уткнулась носом в подушку, прыская от смеха и смущения. Дуняша же деловито отобрала у мелкой банку, открыла и принюхалась.
— Ишь ты, Степка-проныра, — одобрительно хмыкнула старшая горничная, растирая жирную мазь между пальцами. — А ведь прав, окаянный. Жир барсучий, целебный, от него всякая кожа так размякнет, что никакой офицерик барышне боль не причинит. Ну-ка, Наташа Ильинична, раздвиньте ножки пошире, испробуем конюшенный секрет.
Дуняша щедро зачерпнула зеленоватую мазь и густо смазала округлые, белые половинки графини. Наташа замерла, чувствуя, как к прохладному колечку анусика прикоснулся скользкий, жирный палец. Дуняша действовала со знанием дела: аккуратно, без малейшего сопротивления, её палец плавно ушел вглубь нежного прохода.
— Ох… — тихонько выдохнула Наташа, сильнее сжимая простыню.
Мазь Степана творила чудеса. Дуняша начала мерно и ритмично трахать пальчиком её тугую, горячую попку, двигаясь всё увереннее. Внутри у Наташи разлилось такое невероятное, острое блаженство, какого она никогда не знала. Каждое движение пальца отзывалось внизу живота, заставляя её девическую писюшку сладко сжиматься и исходить новой волной горячего сока. Барышня то томно стонала, то сладостно выгибала спину, отдаваясь этому новому утреннему чувству.
Аринка, завороженная этой картиной, стоять без дела не смогла. Распаленная рассказами конюха и шлепками графини, она уселась прямо на коврик у кровати, широко разведя свои гладкие, худенькие ножки. Запустив пальчики в банку, девчушка густо измазала свою маленькую, безволосую писюшку и, подражая Дуняше, принялась сама усердно тереть и ласкать свое пухлое девичье лоно. Она забавно жмурилась и тихонько посапывала от щекотного удовольствия, пока на барской постели Наташа Ростова вовсю постигала главную науку кулуарных балов.
—
Дуняша, продолжая мерно двигать смазанным пальцем в нежной попке графини, критически прищурилась. Наташа сладостно вздыхала, утыкаясь лицом в подушку, но опытная горничная понимала, что этого мало для настоящей науки.
— Эх, Наташа Ильинична, — вздохнула Дуняша, приостанавливая ласку и вытирая руку полотенцем. — Всё это баловство девичье. Пальчик мой — это так, баловство одно, не то совсем! Вы ведь кавалеров гвардейских видели? У этих офицериков гусарских члены толстые, налитые, куда там моему пальчику! Коли такой с наскоку в кулуарах прижмет — с непривычки и заплакать можно от натуги. Тут настоящая, крепкая репетиция нужна, чтоб инструмент правильный испробовать.
Наташа испуганно и одновременно заинтригованно приподняла голову:
— Дуняша, да где же мы его возьмем-то, инструмент этот, до бала?
— А чего его искать, когда у нас под боком Степка-конюх обретается? — лукаво подмигнула Дуняша. — Мужик молодой, ядреный, жеребцов водит, у самого небось хозяйство дай боже. Самое то для первого обучения! Ну-ка, Аринка, отрывайся от своей письки, беги обратно на конюшню. Зови Степку прямо сюда, в покои. Скажи — графиня к себе требует по срочному бальному делу!
Аринка, которая как раз увлеченно натирала свое гладкое лоно на коврике, мигом подскочила. Пальчики её были липкими от мази, но приказ есть приказ. Сверкая жирной, блестящей писечкой, голенькая девчушка снова припустила по знакомым коридорам, вовсю наслаждаясь своей утренней ролью тайного гонца.
Прибежав на конюшню, она застала Степана за чисткой кобылы.
— Степушка! — закричала Аринка, хватая его за кожаный фартук. — Бросай щетку! Дуняша сказала, что у офицеров члены толстые, её пальчик не годится. Срочно беги в спальню к Наташе Ильиничне, репетицию делать будем!
Степан от таких слов аж чесалку из рук выронил. На мгновение огромный конюх застыл в настоящем шоке, переводя взгляд с голой, запыхавшейся девчушки на двери господского дома. Чтобы простую дворню звали в барские покои саму молодую графиню окучивать — такого в его практике еще не бывало. Но шок мгновенно сменился дикой, хмельной радостью. Лицо конюха расплылось в широченной ухмылке, а в штанах у него сразу зашевелился и начал стремительно тяжелеть тот самый «инструмент», о котором толковала Дуняша.
— Ох ты ж батюшки светы… — крякнул Степан, поправляя порты, в которых уже едва помещалось его мужское достоинство. — Ну, коли так… Раз сам приказ молодой графини и Дуняши — не смею ослушаться! Против барской воли конюх идти не может.
На ходу сбрасывая грязный рабочий фартук и утирая пот со лба, Степан крупными, уверенными шагами направился вслед за нагой Аринкой прямо в господские покои, готовый со всем конюшенным усердием послужить отечественной хореографии.
—
Степан переступил порог господской спальни, и у него на мгновение перехватило дыхание. Перед ним на широкой графской кровати, утопая в кружевных подушках, лежала Наташа Ростова. Она сама, поддавшись уговорам Дуняши и собственному жгучему любопытству, аккуратно разводила руками свои белоснежные, атласные ягодицы. Очищенный и обильно смазанный зеленоватой конюшенной мазью анусик молодой графини нетерпеливо пульсировал в утренних лучах солнца. Чуть ниже её девичья писька была совершенно мокрой от хлынувших чувств, но туда было строго-настрого нельзя — берегли венчальную пленочку.
Конюх, не теряя времени, скинул порты, явив присутствующим свой огромный, налившийся силой мужицкий инструмент, от одного вида которого Наташа сладко и пугливо ойкнула. Степан щедро зачерпнул из банки мази, густо обмазал свой тяжелый ствол и подошел к постели.
Он аккуратно навалился на хрупкую спину графини, обдав её жаром своего сильного тела. Направив головку к пульсирующему колечку, Степан медленно, с конюшенным нажимом, начал входить в её анус. Мазь сработала идеально: тугой проход неохотно, но плавно подался, принимая внутрь толстый барский калибр.
— О-о-х!.. — громко, в полный голос застонала Наташа, зарываясь лицом в пух, когда Степан вошел на всю длину и начал мерно, глубоко трахать её в попку.
Каждый его толчок отзывался в самом ее нутре невероятной, огненной волной. Наташа сладостно выгибала поясницу, ловя этот сумасшедший ритм и чувствуя, как её мокрая писька в такт фрикциям исходит горячим девическим соком.
Дуняша, разгоряченная этим зрелищем, не выдержала. Она встала вплотную к Степану, широко раздвинув свои зрелые бедра, поймала его свободную руку и сама запустила его большие, мозолистые пальцы прямо внутрь своей раскрытой, источающей жар вагинки. Конюх, не переставая двигать бедрами в попке Наташи, принялся пальцами усердно шуровать во влажном лоне горничной, отчего та шумно задышала, качая голой грудью.
Маленькая Аринка, глядя на эту всеобщую бальную репетицию, тоже решила не отставать от старших. Устроившись на коврике у самой кровати и весело хихикая, она густо измазала свой указательный пальчик Степановой мазью и, подражая движениям конюха, аккуратно завела его в свой собственный маленький анусик. Позабыв про недавние шлепки графини-матери, девчушка принялась увлеченно двигать пальчиком взад-вперед, жмурясь от щекотного тепла и с восторгом наблюдая, как весело и шумно их графский дом готовится к первому большому выезду в свет.
—
Степан двигался размеренно, мощно, чувствуя, как с каждым толчком его ядреный корень уходит всё глубже в тугую, податливую попку молодой графини. В голове у парня всё ликовало и кружилось от безумной гордости. «Господи праведный, — думал он, вцепившись мозолистыми пальцами в тонкие бедра Наташи, — да сам старый граф Илья Андреич, да графиня-мать дочку свою так сроду не видывали! С пеленок её нянчили, берегли, даже попки её нагой толком не созерцали, а я, простой конюх со скотного двора, тут круче всех их вместе взятых! Саму барышню Ростову раком выставил да попку её благородную до предела растягиваю!» От этих мыслей его мужская сила наливалась еще пуще, и он прибавил ходу, заставляя кровать скрипеть на всю спальню.
Наташу ведь к этому первому выходу в свет готовили долго и придирчиво. Француз-гувернер учил её правильно держать осанку, маменька наставляла, как томно обмахиваться резным костяным веером и стрелять глазками, танцмейстер до седьмого пота гонял по зале, вбивая в память сложные шаги экосеза и мазурки. Всё она знала, всем манерам была обучена. Но вот такому… Такому высшему пилотажу бального искусства ни в каких парижских учебниках не учили!
Наташа металась по подушкам, её аккуратный носик зарывался в кружева, а изо рта вырывались уже не благородные французские словечки, а самый настоящий, сладкий девический стон:
— Ох, Степушка… ох, миленький… глубже, сильнее толкай кавалергарда своего!
Каждый толчок конюха выбивал из нее остатки строгой барской спеси, а её мокрая писюшка внизу уже просто исходила горячим, липким нектаром, сладостно пульсируя отголосками сонной мазурки.
Рядом Дуняша извивалась на Степкиной руке, ловя его пальцы своей зрелой, бурлящей вагинкой и шумно дыша ему прямо в ухо. А внизу, на мягком персидском ковре, вовсю орудовала маленькая Аринка. Распаленная общим делом, девчушка совсем потеряла голову от удовольствия. Забыв про палец в попке, она переключилась на свое главное сокровище. Маленькая, гладкая писюшка Аринки, еще утром пострадавшая от графских шлепков, теперь была обильно залита барсучьим жиром и блестела, как начищенный самовар. Девочка быстро-быстро терла пальчиками свои пухлые розовые губки, пуская пузыри от щекотки и восторга. Ей казалось, что лучшего утра в графском доме и придумать было нельзя — и хозяйку к балу снарядили, и сами в обиде не остались!
—
После того как Степан с грохотом и мощным выдохом завершил свою «кавалерийскую репетицию», оставив внутри сладкое, распирающее тепло, Наташа несколько минут лежала без сил. Но кровь древнего дворянского рода всё-таки взяла свое. Гордость и девичье самолюбие упрямо требовали вернуть статус-кво. Негоже, чтобы простой конюх думал, будто он теперь над молодой графиней верх имеет!
Приподнявшись на локтях, Наташа натянула на себя край батистовой простыни, прикрывая мокрую писюшку, и постаралась придать своему раскрасневшемуся лицу самый строгий, надменный вид, какой только могла отрепетировать перед зеркалом.
— Ну всё, Степан, — высокомерно, слегка дрожащим от пережитого блаженства голосом промолвила она, глядя на тяжело дышащего гиганта. — Науку твою мы приняли, для кулуаров вещь полезная. А теперь застегивай порты и ступай немедля на конюшню, коней кормить! И чтоб ни единой живой душе ни слова, а не то батюшка тебя на конюшне самолично запороть велит!
Степан, довольный как сытый кот, лишь широко ухмыльнулся в усы, поклонился в пояс и, поправляя штаны, в которых еще угадывался боевой пыл, чинно удалился.
Время поджимало, близился барский завтрак. Дуняша и Аринка, быстро накинув свои привычные ситцевые сарафаны и холщовые рубахи на всё еще пахнущие мазью голые тела, принялись спешно снаряжать барышню. Наташу умыли, причесали и одели в легкое утреннее капотовое платье из нежно-розового муслина. Разумеется, никаких трусиков в то время знатные дамы под платьями не носили — это считалось излишним, да и после утренней растяжки лишняя ткань только беспокоила бы растревоженные места. Так что под тонкими юбками Наташи гулял прохладный утренний сквозняк, приятно освежая мокрую девичью писюшку и горящий анус.
В столовой уже всё было готово к утренней трапезе. Накрытый белоснежной скатертью стол ломился от того, что любили подавать в богатых дворянских домах начала XIX века:
- Дымящийся английский ростбиф и тонко нарезанный окорок;
- Свежие пухлые сайки, горячие калачи и вологодское сливочное масло;
- Слоеные пирожки с визигой и грибами;
- Страсбургский паштет в глиняных горшочках;
- Большой серебряный самовар, вокруг которого теснились чашки с крепким чаем, густые сливки и колотый сахар.
Старый граф Илья Андреевич весело шумел, обсуждая вечерний выезд, а графиня-мать строго следила за прислугой.
Наташа сидела на резном стуле с мягкой бархатной подушечкой, но сидеть ей было, мягко говоря, непривычно. Её раздолбанный, непривычно широкий после Степкина инструмента анус томительно ныл, пульсировал и жил своей собственной, глубокой жизнью. Стоило ей чуть сдвинуть бедра или потянуться за пирожком, как внутри всё сладко сжималось, заставляя девушку замирать с приоткрытым ртом и судорожно хвататься за край стола, имитируя светскую задумчивость.
Позади её стула, сменяя тарелки, крутились Дуняша и Аринка. Обе девки то и дело кидали друг на друга и на поерзывающую барышню лукавые, горячие взгляды украдкой.
Маленькая Аринка, у которой от пережитых утренних приключений — от лекаря до конюха — язык так и чесался, наклонилась к Дуняше у буфета и слишком громко, на всю столовую, шепнула:
— Ой, Дуняш, а я чуть маменьке-то не сболтнула, как конюх Степан нашу Наташу Ильиничну в самую попку…
Дуняша мгновенно, не дав мелкой договорить опасное слово, отвесила ей увесистый, звонкий подзатыльник по затылку.
— Цыц, дура полоумная! — зашипела старшая горничная, больно ущипнув Аринку за ухо. — Нечего тут сказки выдумывать да на господ врать, а то выпорю прямо на конюшне, живого места на твоей попке не оставлю! Тебе всё со страху сонных шлепов померещилось!
Графиня-мать строго обернулась на шум:
— Это что там за шепот? Дуняша, уйми девку!
— Всё в порядке, матушка-графиня, Аринка вот пирожок уронить испугалась, — ласково улыбнулась Дуняша, наступая девчушке босой ногой на пальцы.
Аринка обиженно надула губы, шмыгнула носом и тихонько отошла в угол, косясь на Наташу, которая в этот момент как раз сделала большой глоток горячего чая, чтобы скрыть очередной сладкий вздох от пульсации в своих нежных кулуарах.
Добавить комментарий