Узкий класс был набит тридцатиградусной детской духотой, пахнувшей мокрой шерстью, кислым застоявшимся кефиром и крошеным мелом. За окнами накрапывал серый, слякотный ноябрь, а под потолком с мерзким паучьим гулом билась тусклая люминесцентная лампа.
Зинаида Петровна — массивная женщина в тёмно-синем вискозном платье с сальными лоснившимися рукавами — стояла у доски. Её широкая, рыхлая спина полностью закрывала обзор. Мел в её костистых пальцах скрипел с таким нажимом, что сухой звук отдавал прямо в зубы.
— Раз-палочка… Падение под углом сорок пять градусов. Два-палочка… Не вылезаем за верхнюю линию, — гудела она чеканным, усыпляющим басом.
За рядами двуместных деревянных парт, окрашенных въевшейся в трещины половой краской, сопели тридцать первоклашек. Шестьдесят маленьких ноздрей втягивали тяжёлый воздух, тридцать детских ртов непроизвольно повторяли движения учительского мела. Дети судорожно, до белых костяшек, сжимали гранёные карандаши «Рефлекс». В пальцах чмокало от пота. Графит ломался, оставляя на серых тетрадных листах рваные, кривые закорючки, больше похожие на судороги замерзающих насекомых, чем на идеальные советские элементы буквы «А».
Только Петька на последней парте, у самого радиатора отопления, от которого несло пылью и сушёными тараканами, не писал палочки.
Петька перерос этот убогий школьный строй. Ему было тесно в рамках прямых линий. Его захватила первобытная, темная грамота взрослого мира. Мелко, сбавив дыхание, чтобы не привлечь внимания Зинаиды Петровны, он царапал грифелем прямо по дереву парты. Грифель въедался в старый лак, оставляя белесые канавки.
Петька проявил познания куда большие, чем требовала программа. Сначала он вывел угловатую, растопыренную Х, а затем, упиваясь собственной дерзостью и ощущением запретной силы, пристроил к ней строгую, прямую У. Буквы пахли крошащимся грифелем и сломанным табу. Позади оставалось написать только последнюю, круглую, как запретный плод, букву, но дописать он не успел.
Дверь класса выскочила из косяка без предварительного стука, с сухим щелчком защёлки.
На пороге возникла медсестра Роза Марковна. В её фигуре не было ничего человеческого — это был ходячий санитарный ультиматум. Выкрахмаленный, стоящий колом халат хрустел при каждом шаге, а от самой её фигуры на три метра вокруг ударило густым, въедливым концентратом хлорамина, карболки и сушёной полыни. В руках она сжимала прямоугольный металлический бикс и две гладкие шлифованные деревянные лопаточки — такие же, какими в буфете размазывали по подносам масло.
— Педикулёзный осмотр, — отрезала Роза Марковна, даже не глянув на учительницу.
От этого чужеродного, страшного, шершавого слова «педикулёз» класс мгновенно обвалился в тишину.
В одно мгновение у тридцати первоклассников синхронно, на глубоком физиологическом уровне, сжались анусики. Детские животы втянулись, спины одеревенели. Втягивание сфинктеров было непроизвольным, животным откликом на угрозу полного, необратимого социального уничтожения. Педикулез в школьной иерархии означал не просто насекомых. Он означал керосиновую вонь, мытьё дустовым мылом, обритую до розового глянца голову и лиловое тавро позора, которое смывалось только переходом в другую школу.
— Сидеть ровно. Руки на парту. Затылки подставить, — скомандовала медсестра, продвигаясь по первому ряду.
Её пальцы — сухие, холодные, с желтыми от постоянного контакта с фенолом ногтями — действовали с автоматической жестокостью. Она не смотрела детям в лица, её интересовали только волосяные фолликулы и заушные складки.
Она хватала ребёнка за подбородок, бесцеремонно запрокидывала ему голову назад и деревянной лопаточкой разгребала пряди у самого скальпа. Палочка с треском ходила по сухому эпидермису. Роза Марковна наклонялась близко, выискивая среди перхоти и пыли прозрачные, приклеенные к волосяным стержням капельки гнид.
Пашка Смирнов за первой партой даже забыл сглотнуть слюну — она тонкой нитью стекала у него из угла рта, пока лопаточка перекапывала его вихры.
Пронесло. Медсестра оттолкнула его затылок и шагнула дальше.
Она двигалась всё ближе к среднему ряду, оставляя за собой шлейф ужаса и запах дезинфекции. Дети сидели не шевелясь, боясь даже глубоко вздохнуть, чтобы не привлечь внимания. Петька на задней парте накрыл липкой от пота ладонью выцарапанные буквы ХУ, ощущая, как деревянная поверхность парты под его пальцами становится горячей.
Роза Марковна прошла второй ряд и свернула к третьему. Её сухое лицо с глубокими носогубными складками не выражало ничего. Но у второй парты возле окна её шаги замедлились.
Она остановилась над Леночкой.
Леночка сидела, сжав колени так крепко, что её старые, изношенные коричневые колготки с вытянутыми на коленях катышками протерлись почти до дыр. Она вся сжалась, попытавшись буквально раствориться в деревянном основании парты, стать невидимой.
Роза Марковна не стала брать деревянную лопаточку. Она просто запустила обе ладони в тусклые, спутанные, давно не видевшие тёплой воды и мыла волосы девочки. В оздухе вокруг Леночки висел тяжелый, сладковатый запах залежалого детского пота, непроветренного жилья и сырой картофельной шелухи.
Пальцы медсестры погрузились в густую массу у самого черепа. Она резко натянула пряди вверх, обнажая серую, шелушащуюся кожу за ушами.
— Так-так-так… — протянула Роза Марковна. В её голосе впервые прорезался не профессиональный интерес, а нечто тяжелое, суровое и обещающее неминуемую расправу. — А ну-ка встань.
Роза Марковна не выпускала затылок Леночки. Ее сухие пальцы с желтоватыми ногтями въелись в тусклую, свалявшуюся массу волос у самого черепа, грубо приподнимая пряди. На серой, давно не видевшей нормального мыла коже за ушами отчетливо виднелся въевшийся сальный налет.
— Голова немытая. Месяца полтора, не меньше, — громко, с тяжелым отвращением чеканно произнесла медсестра на весь замерший класс.
Леночка дернулась, но хватка на затылке только уплотнилась. Девочка сжалась, ее плечи ушли куда-то к ушам, а глаза панически уставились в шершавую поверхность парты.
— А ну-ка покажи руки. Ладони вверх! — скомандовала Роза Марковна, выбивая ее затылок из своих пальцев.
Леночка медленно, словно преодолевая сопротивление густого киселя, вытянула перед собой дрожащие, маленькие ручонки. Кожа на пальцах была сухой, обветренной, с красноватыми цыпками. Но главное открылось сразу: под каждым из десяти коротко огрызанных ногтей плотной, смоляной черной каймой забилась густая грязь.
Роза Марковна наклонилась низко, едва не касаясь носом Леночкиных пальцев, разглядывая этот фатальный ком из въевшейся пыли, домашнего сора и немытых дней.
— Ого… — громко, с горьким цинизмом выдохнула медсестра, разворачиваясь к учительнице. — Вы только посмотрите, Зинаида Петровна. Под ногтями чернеет — хоть огурцы высаживай! Прямо парник, а не руки у девочки.
По классу прокатился тихий, судорожный вздох. Тридцать пар глаз мгновенно приковались к Леночкиным ногтям. Петька на задней парте сжал в кулаке свой карандаш так, что тот хрустнул; выцарапанная на парте буква У казалась ему теперь черным, жгучим клеймом. Леночку заливала тяжелая, лиловая краска — стыд мгновенно хлынул от шеи к щекам, заливая уши и лоб темной, горячей волной. На глазах выступали не слезы, а мутная, жгучая пленка.
— Встала! Пошла к доске, — отрезала медсестра, хватая Леночку за тонкое, суховатое запястье.
Шаркая рваными задниками дешевеньких кожзаменительных туфель, Леночка побрела за Розой Марковной. Ее вели как на плаху, прямо на середину класса, к черному полю доски, где белели аккуратные учительские палочки. Зинаида Петровна словно окаменела у своего стола, сложа руки на животе — она полностью уступала место санитарной власти.
Леночку поставили лицом к классу. Тридцать одноклассников смотрели на нее в упор, затаив дыхание. Они сидели, боясь шелохнуться, чтобы не привлечь к себе внимание медсестры, но внутренне торжествовали: гроза пронеслась мимо них и ударила в самую слабую.
— Подними подол, — сухо бросила Роза Марковна.
Леночка замерла. Ее пальцы судорожно вцепились в край застиранного платьица из коричневого штапеля. Она не шевелилась.
— Я кому сказала? Подними подол! — голос медсестры звякнул железом.
Девочка, всхлипнув без звука, подтянула край платья к животу. Обнажились старые, коричневые шерстяные колготки, сплошь покрытые крупными, скатавшимися катышками, со сползшей ластовицей и вытянутыми, дряблыми коленями.
Роза Марковна подошла вплотную. Без тени сомнения, жалости или человеческой паузы, она с четкой клинической жестокостью вцепилась пальцами в тугую, растянутую резинку Леночкиных колготок вместе с пододетыми под них блеклыми, застиранными х/б трусиками.
Одним рывком она сдернула их вниз — прямо до колен.
От резкого, трескучего движения плотная резинка сбилась на бёдрах, и застиранные коричневые колготки вместе с белыми х/б трусиками с гудком воздуха сползли вниз. Они спутались на уровне коленей тяжелым, бесформенным комом. Леночка оказалась полностью обнажена от самой талии и тазовых косточек до голеней.
Класс замер в мертвой, абсолютной тишине. Не прозвучало ни единого смешка, ни единого шороха — тридцать детских тел застыли за партами, парализованные животным ужасом и стыдом за чужую наготу. Дети даже перестали сопеть. Петька на задней парте вжался спиной в деревянную рейку стула, намертво зафиксировав взгляд на доске.
Перед глазами класса открылась маленькая, совершенно детская, еще не защищенная волосами пися. Розово-серая, тонкая кожа промежности, выступающий лобковый бугорок и совсем узкая, сжатая щель между малыми и большими половыми губками смотрелись дико, защищённо и совершенно инородно посреди пыльного школьного кабинета, под холодным, мигающим светом люминесцентных ламп.
Роза Марковна не стала медлить и не достала из медицинского бикса перчатки. Ее обнаженные, сухие пальцы с желтыми от регулярного контакта с хлорамином ногтями бесцеремонно и прямо, с тяжелой клинической жесткостью раздвинули половые губки девочки в стороны. Леночка судорожно дернулась, но уперлась лопатками в шершавое, покрытое белой меловой пылью поле доски.
Пальцы медсестры, грубо натягивая сухую кожу, обнажили вход во влагалище, уретральное отверстие и крошечный, сжатый клиторальный капюшон. В складках между малыми и большими губками, у самого основания клитора, явственно белел густой, плотный, слежавшийся налет смегмы — застарелый секрет сальных желез, перемешанный с ворсинками от белья и отмершим эпителием. Запах застоявшегося, немытого тела и кисловатого пота мгновенно усилился.
— Ну какова красота… — с тяжелым, ядовитым сарказмом произнесла Роза Марковна на весь кабинет, продолжая удерживать натянутые губки пальцами, чтобы отчетливо показать всю внутреннюю анатомию и налет учительнице. — Вы поглядите, Зинаида Петровна! Это до чего же надо себя запустить! Тут же смегма уже пластами лежит, как замазка! Это же настоящая зараза, рассадник инфекции!
Зинаида Петровна поджала губы и лишь тяжело, осуждающе вздохнула, сложив сухие руки на своем массивном животе.
— А ну-ка снимай туфли! Живо! — скомандовала медсестра, наконец отпуская натянутые складки кожи.
Леночка, заливаясь темной, лиловой краской от затылка до самых ключиц, едва послушными, одеревеневшими пальцами расстегнула ремешки-липучки на своих стареньких кожзаменительных туфлях. Обувь с глухим стуком упала на паркет. Роза Марковна нагнулась и одним жестким, сухим движением полностью сорвала с нее колготки вместе с трусиками, отбросив их в сторону, прямо к учительской кафедре.
— Становись! Ноги шире! Еще шире, я кому сказала! — отрезала медсестра, надавливая ладонью девочке на внутреннюю сторону колена.
Леночка подчинилась. Ее голые ноги, покрытые гусиной кожей от холодного сквозняка с форточки, расставились в стороны. Вся ее немытая, беззащитная пися с раскрытой промежностью осталась абсолютно открытой, вываленной напоказ перед молчаливым строем одноклассников.
Стыд Леночки достиг той звенящей точки, когда восприятие отключается: слезы не текли, она просто смотрела в одну точку на полу, не в силах ни закрыться руками, ни убежать. Это была полная, окончательная капитуляция перед санитарной властью взрослых.
За задней партой Петька смотрел на эту распластанную у доски наготу, на открытые половые губки и белые пятна смегмы, не мигая. Его дыхание перехватило. Вдруг доселе незнакомый, дикий импульс пробил все его тело от затылка до паха. То, что он только что выцарапал огрызком грифеля на деревянной поверхности парты — эти две запретные буквы ХУ — неожиданно отозвалось во всем теле тяжелым, тупым приливом горячей крови. В его школьных штанах, прямо под ремнем, то, о чем он еще только догадывался, стало натягиваться и твердеть, наливаясь странной, пугающей и взрослой тяжестью.
Леночка стояла перед классом абсолютно голая ниже пояса. Белая, истонченная от голода и холода кожа таза и бедер дрожала крупной, частой дрожью, а промежность, лишенная какой-либо естественной или искусственной защиты, зияла перед тридцатью парами детских глаз со всей безжалостной, физиологической откровенностью. Маленькая пися с неразвитыми розовыми бугорками, узким входом во влагалище и прилипшими комочками сероватой смегмы была выставлена напоказ как экспонат в анатомическом музее. Девочка ссутулилась, свела плечи и судорожно втянула живот, тщетно пытаясь прикрыть руками хотя бы бёдра, но её запястья повисели бессильными плетьми под окриком медсестры.
Роза Марковна выпрямилась, оглядела замерший класс тяжелым, властным взглядом и произвела резолюцию, которая должна была навсегда вытравить из детских голов любые мысли о баловстве.
— Ну что ж, палочки вы свои уже пописали, — громко, чеканя каждое слово, объявила медсестра, и её голос гулко раскатился под низким потолком класса. — А теперь у нас будет урок поважнее. Настоящий урок гигиены. Такой, который запомните на всю оставшуюся жизнь, чтобы неповадно было ходить зачуханными свиньями.
Она резко повернулась к учительскому столу, на котором стоял массивный граненый графин с остатками застоявшейся воды, и решительно отодвинула его в сторону. Пустой сосуд звякнул о деревянную крышку стола.
— Петров! — рявкнула Роза Марковна, не оборачиваясь, но целясь взглядом прямо в задние ряды. — Ты там на задней парте сидишь самый умный, буквы царапаешь. А ну-ка встал! Возьми этот графин и беги в умывальник! Набери холодной воды доверху. И зайди в хозяйственную каптёрку к тете Шуре, скажи, чтоб выдала кусок настоящего хозяйственного мыла — дурно пахнущего, коричневого, семьдесят два процента! Бегом, я сказала!
Петька вздрогнул от неожиданности, будто его ударили по спине. Тяжесть в штанах, еще секунду назад пульсировавшая горячим, запретным туманом от вида Леночкиной наготы, мгновенно сменилась ледяным, липким страхом. Лицо у него запылало. Он попытался бесшумно выскользнуть из-за парты, но под свистящим взглядом тридцати человек его колени дрожали так сильно, что скрипели суставы. Схватив со стола тяжелый стеклянный графин, он бросился к двери, чувствуя спиной всю жуткую, осязаемую обнаженность стоящей у доски одноклассницы.
Вернувшись через несколько минут с налитой до краев студеной водопроводной водой и бруском бурого, вонючего хозяйственного мыла, Петька молча положил всё на край учительского стола и пулей нырнул обратно на своё место, вжавшись в спинку стула так глубоко, будто хотел провалиться сквозь пол. Его дыхание было сбивчивым, а во рту пересохло.
Роза Марковна уверенно взяла графин в одну руку, а кусок щелочного мыла — в другую.
— Смотрите все, открывайте глаза пошире! — скомандовала она классу, возвращаясь к застывшей Леночке. — Вот так выглядит срам и позор нерадивой девчонки. Сейчас мы будем это смывать. Чтобы каждая знала, как устроена женская природа и докуда доводит грязь.
Медсестра грубо притянула Леночку за плечо ближе к своему фартуку, заставив девочку опереться поясницей о край учительского стола. Ноги Леночки снова разъехались в стороны под напором взрослой руки. Вода в графине была ледяной — из труб старой школы бежала только такая, пропущенная через ржавые подземные коммуникации.
Роза Марковна обильно намылила руки куском жесткого хозяйственного мыла. Коричневая пена густо запенилась между её пальцами, источая резкий, едкий запах щелочи, сала и технического жира. Не используя никаких салфеток или мягких тряпок, с голой, безжалостной прямотой профессионала, медсестра запустила пальцы прямо в промежность девочки.
Леночка дико пискнула от неожиданности и пронзительного, обжигающего холода ледяной воды, которую Роза Марковна тут же плеснула из графина прямо на её голый лобок и половые губки.
— Не дергаться! — прикрикнула медсестра, в то время как ее мыльные, скользкие пальцы с силой принялись раздвигать и массировать малые и большие половые губы, втирая едкую щелочную пену в самые нежные, незащищенные ткани.
Леночка зашлась тонким, срывающимся на всхлип визгом. Ледяная вода стекала по ее худым, покрытым гусиной кожей бедрам, смешиваясь с грязью, серой смегмой и мыльной пеной, и капала на крашеный дощатый пол класса. Роза Марковна методично, анатомично и громко комментировала каждый свой жест, превращая интимную катастрофу ребенка в публичный показательный процесс:
— Вот здесь, между большими и малыми губами, образуется складка — преддверие влагалища! Если не мыть хозяйственным мылом каждый день, здесь заводится гниль, творог из выделений и микробы! Смотрите, как скатывается грязь! Вот клитор, вот уретра, откуда идет моча! Всё должно быть вымыто до скрипа, поняли?!
Каждое движение мыльных пальцев по воспаленной от холода и грубого трения коже отзывалось у Леночки острой болью и унижением. Девочка всхлипывала, зажмурив глаза так крепко, что под ресницами выступали крупные слезы, а ее расставленные голые ноги мелко дрожали от переохлаждения и ужаса. В тишине класса был слышен только глухой плеск воды из графина, резкий запах щелочи и тихий, надрывный писк униженного ребенка, на которого из сотен углов комнаты смотрели испуганные, остолбеневшие глаза одноклассников.
От резкого термического шока ледяной воды, грубого механического трения щелочи и панического ужаса весь гладкoмышечный аппарат промежности девочки судорожно сократился. Зев влагалища моментально спазмировал, сжавшись в плотный, тугой, бледнеющий узелок. Влагалищный вход сжался до предела, кольцо мышц-сфинктеров промежности одеревенело, из-за чего малые половые губы натянулись ещё сильнее, а чувствительная слизистая оболочка вокруг уретры и клитора покраснела от притока крови и щелочного раздражения.
Леночка зашлась тонким, надрывным писком, срывающимся на всхлипы. Ледяная вода стекала по её покрытым гусиной кожей бёдрам, смешиваясь с серыми хлопьями смываемой смегмы, смытой грязью и бурой пеной, и капала на крашеный дощатый пол.
Роза Марковна продолжала жестко растирать писю, не обращая внимания на то, как судорожно вздрагивало и сжималось детское тело под её рукой. Её указательный палец, густо покрытый едкой коричневой пеной хозяйственного мыла, с силой давил на преддверие влагалища, проходя по самым уязвимым точкам. Из-за спазма мышц-сфинктеров и глубокого уретрального рефлекса на фоне ледяного шока и колоссального стресса у Леночки непроизвольно выплеснулась тонкая струйка теплой мочи. Прозрачная жидкость тут же смешалась с остатками смываемой смегмы, мыльной пеной и ржавой водой из графина, стекая по внутренней стороне худых, синеватых бедер прямо на паркет.
— Вот так, мочись-мочись, очищайся от скверны! — без тени жалости бросила медсестра, продолжая методичное движение пальцев. — Чтобы микробам и грязи здесь больше места не было!
Она грубо подцепила ногтем остатки белых сальных пробок в глубоких складках между малыми половыми губами и девственной плевой, сдирая налипший застарелый эпителий вместе с защитной смазкой. Нежная, тонкая слизистая оболочка вокруг входа во влагалище и на головке клитора покрылась мелкими алыми точками раздражения от жесткого щелочного трения. Леночка уже не пищала — её голос сорлся на хриплый, надрывный сип, а грудная клетка судорожно вздымалась от нехватки воздуха.
Роза Марковна выпрямилась, вытирая липкие от щелочного мыла и выделений пальцы о подол собственного белого халата. Тяжелый, затхлый запах карболки, мочи и дешевого мыла плотно висел в воздухе класса. На секунду в тишине было слышно только то, как за окном слякотный ноябрьский ветер треплет голые ветки рябины.
Медсестра с сомнением прищурилась, обведя холодным, оценивающим взглядом ряды парт.
— Раз такое дело, одним показательным уроком мы не отделаемся, — веско и безапелляционно произнесла она, закатав рукава халата выше локтей. — Если одна свинья в классе завелась — значит, и остальные напоказ чистенькие только до первой проверки. А ну-ка, девочки! Все поднялись со своих мест. Живо!
Класс замер окончательно. Мальчишки вжались в затылки впереди сидящих, боясь даже вздохнуть, а женская половина класса синхронно побледнела.
— Выходим в проходы. Построились шеренгами у своих парт, — скомандовала Роза Марковна, не терпящим возражений голосом. — Снимаем туфли. Затем — колготки вместе с трусиками. И чтобы всё аккуратно вывернули наизнанку и положили перед собой на край парты. Я должна видеть, у кого какое белье водится и чем пахнет изнутри!
Воцарилась зловещая, оглушающая тишина. Никто не посмел заплакать вслух или возразить — авторитет белого халата и страх перед санитарным наказанием парализовали волю первоклашек. Девочки дрожащими, одеревенелыми пальцами принялись расстегивать пуговицы, ремешки и липучки на обуви.
Одна за другой туфли с глухим стуком падали на деревянный пол. Следом, путаясь в коленях и задевая стулья, посыпались чулки и застиранные коричневые или серо-белые колготки. Девочки стягивали их вместе с трикотажными трусиками, обнажая ноги от пояса до пят. По указанию медсестры они выворачивали белье ластовицей наружу и раскладывали перед собой на лакированные крышки парт — на всеобщее обозрение рядов, где желтели пятна пота, застарелые желтоватые следы выделений и не отстиравшиеся пятна детской мочи.
— А теперь — подолы платьев и юбок наверх! Руки в стороны, живо! — рявкнула Роза Марковна, переходя от парты к парте.
Тринадцать девочек, оставшихся в одних обнаженных торсах и поднятых до груди платьицах, синхронно застыли в проходах. Перед глазами всего класса открылась полная анатомическая изнанка детского возраста: худые, синеватые от холода тазовые кости, дрожащие бедра, покрытые гусиной кожей, и пугающе беззащитные, раскрытые детские писи. У кого-то половые губки были едва намеченными розовыми складками, у кого-то — припухшими от долгого сидения, у некоторых промежности покрывал легкий творожный налет или следы вчерашней грязи, испуганно сжавшиеся под пронизывающим взглядом медсестры.
Стыд накрыл девочек удушливой волной. Первые тихие всхлипывания сорвались с чьих-то губ, перерастая в общий, сдавленный плач. Слезы текли по детским щекам, капая на приподнятые подолы платьев. Они стояли нагие ниже пояса, выстроившись живым коридором позора под тусклым светом ламп, чувствуя себя абсолютно раздавленными, обнаженными и преданными взрослым миром, который превратил их тела в предмет санитарной инспекции.
Роза Марковна неторопливо шла вдоль застывшего строя девочек, словно заправский инспектор на военной проверке. Её сухие, пропахшие хлоркой и щелочным мылом пальцы без малейшего колебания, с безжалостной клинической методичностью брали каждую школьницу за подвздошную кость или бедро, разворачивая лицом к рядам парт и раздвигая обнаженные ноги еще шире.
— А ну-ка покажи, что тут у нас припрятано, — бросала она ледяным, бесстрастным тоном, наклоняясь к очередной заплаканной девочке.
Ее голые пальцы — без перчаток, с грубыми желтоватыми ногтями — бесцеремонно лезли в самую сокровенную детскую анатомию. Медсестра целенаправленно раздвигала большие половые губки, обнажая внутренние структуры. Под её давлением раскрывались малые половые губы, являя миру розовую, влажную и уязвимую слизистую оболочку.
Она методично проводила ревизию каждого сантиметра детского тела, комментируя увиденное громким, разносящимся по всему классу голосом:
— Смотрите, девочки и мальчики, как устроена женская природа. Вот здесь, на самом верху, крошечный бугорок — клитор, полный нервных окончаний, который надо держать в абсолютной чистоте. Чуть ниже — уретра, выход мочеиспускательного канала, откуда бежит моча. Видите, чистенько? У этой хотя бы нет застарелой грязи.
Пальцы медсестры скользили ниже, глубже втягивая и натягивая нежную ткань, чтобы продемонстрировать классной комнате вход во влагалище. Внутри зиял узкий, розоватый зев, затянутый в глубине тонким полупрозрачным ободком девственной плевы. Роза Марковна слегка надавливала на ткани, проверяя упругость мышц и чистоту складок, после чего резко разворачивала каждую испуганную первоклашку спиной к проходу, грубо приподнимая ягодицы, чтобы оценить состояние анального отверстия и перианальной складки.
— Анусики чистые, следов глистов или запущенности не наблюдаю, хоть это радует, — констатировала она с едким сарказмом, отпуская очередную девочку и переходя к следующей парте.
По рядам класса прокатилась новая волна отчаянного, надрывного плача. Девочки стояли перед тридцатью одноклассниками совершенно голые ниже пояса, с вывернутыми наизнанку трусиками и колготками на партах, чувствуя себя полностью растоптанными. Они судорожно прижимали руки к мокрым от слез лицам, всхлипывали, пищали от унижения и холода, зажимали колени, но суровые окрики медсестры и молчаливое попустительство учительницы заставляли их снова и снова выставлять напоказ свою обнаженную, беззащитную анатомию под холодным светом школьных ламп.
Добавить комментарий