Блог

Узкий класс был набит тридцатиградусной детской духотой, пахнувшей мокрой шерстью, кислым застоявшимся кефиром и крошеным мелом. За окнами накрапывал серый, слякотный ноябрь, а под потолком с мерзким паучьим гулом билась тусклая люминесцентная лампа.

Зинаида Петровна — массивная женщина в тёмно-синем вискозном платье с сальными лоснившимися рукавами — стояла у доски. Её широкая, рыхлая спина полностью закрывала обзор. Мел в её костистых пальцах скрипел с таким нажимом, что сухой звук отдавал прямо в зубы.

Педсовет затянулся далеко за полночь. Под единственный источник света — мигающую лампу без абажура — в кабинете директора стоял тяжелый, спертый дух страха. На столе перед Павлом Петровичем лежал буро-серый лист циркуляра №148-ИЗ из Департамента. Текст был ультимативным: «Незамедлительно очистить образовательный процесс от загнивающих западных элементов и перейти на Исконно Русские Ценности».

Ни единого пояснения, что именно считается «исконным», в документе не было. Задать уточняющий вопрос наверх означало моментально расписаться в собственной идеологической несознательности и отправиться вслед за «вычищенными».

День обещал быть не просто жарким, а изнуряющим, с тем особым августовским зноем, который спекает песчаную грунтовку в твёрдую корку. Каждый шаг в потрёпанных кедах выбивал из-под ног маленькие сухие фонтанчики пыли, тут же оседавшие на щиколотках.

Аня и Инна шли по узкой, виляющей между кустами тропинке, ведущей к дикому пляжу. На обеих были короткие, грубо обрезанные джинсовые шорты с торчащими нитками, из-под пояса которых слегка выглядывали резинки простых домашних хлопковых трусиков. Сверху — свободные, слегка выцветшие на солнце футболки. Обе худощавые, плоские, с совсем мальчишеской грудью и узкими, почти подростковыми бёдрами — со спины их легко можно было принять за двоих мальчишек-семиклассников, если бы не золотистые, сгорающие на солнце волосы Ани.

Но под тонкими детскими трусиками Ани уже разгоралось совсем не детское ощущение. Ткань слегка врезалась между ног при каждом размашистом шаге, вызывая странный, покалывающий импульс, от которого перехватывало дыхание. Её маленькая, аккуратная киска, спрятанная под домашним хлопком, словно сама просилась наружу, требовала свободы, горячего ветра и прямого солнечного света. Аня чувствовала это сладкое, зудящее напряжение всем телом, но Инна, шагавшая рядом, даже не догадывалась, какие мысли гоняет в голове её безудержная подруга.

День не задался с самого утра.

Едва проснувшись от липкой жары, Алиса поплелась в ванную. Заперла дверь на щеколду, набрала воду и, когда сбросила домашние шорты, снова ощутила то самое знакомое, липкое чувство смущения. Напротив висело зеркало. Алиса замерла, разглядывая в отражении свое тело — гладкую, совершенно детскую писю, где только-только намечался какой-то пушок, и неразвитую, смешную попку. Внутри всё сжалось от странного стыда. Ей казалось, что это ее «секретное место» — какое-то неправильное, слишком маленькое и беспомощное. Нахмурившись, она быстро забралась в воду, закрывая ноги мочалкой и краснея до ушей от одной мысли, что кто-то мог бы увидеть ее такой уязвимой.

Тяжелая дубовая дверь аниной квартиры защелкнулась, отсекая гул школьных коридоров, стук каблуков по линолеуму и пряный запах осенней листвы за окном. В прихожей сразу воцарилась гулкая, плотная тишина, в которой отчетливо слышалось лишь лихорадочное, неравномерное дыхание обеих девочек. Воздух казался густым от смешанного аромата накрахмаленного хлопка, нагретой шерсти и едва уловимого запаха девичьего пота.

Обе они были одеты одинаково: строгие темные шерстяные платья с глухими воротничками, белоснежные фартуки с пышными крылышками на плечах, белые капроновые колготки. Под этим школьным комплектом пряталось простое хлопковое белье — майка, плоский, почти без чашечек лифчик и трусики. И Аня, с ее золотистыми, рассыпавшимися по плечам волосами, и Инна, с ее темной, взъерошенной стрижкой «под мальчика», обладали совсем юными, изящными, совершенно плоскими фигурами. Эта мальчишеская хрупкость и острота линий — выпирающие ключицы, тонкие запястья, сухие бёдра — делали витающий в комнате стыд физически ощутимым, почти болезненным.