В доме стояла сухая, стерильная тишина. Утреннее солнце пробивалось сквозь высокие панорамные окна, заливая полированный паркет молочным светом. Никаких штор: в обществе, где детская пися признана высшим стандартом чистой эстетики, скрывать нечего.
11-летняя Лия стояла перед большим овальным зеркалом в полный рост. Она была абсолютно обнажена. Вся её жизнь с самых первых шагов протекала без одежды — закрывать писю до определенного момента считалось противоестественным и стыдным.
(далее…)Солнечный свет больно бил по глазам, отражаясь от полированных ступеней художественного училища. Десятилетняя Анька еле успевала за мамой, которая буквально тащила ее за руку вверх по лесенке. Мамины пальцы сжимали ее запястье как стальные тиски. На карту было поставлено абсолютно все: два года безжалостных занятий с репетиторами, все семейные сбережения, отложенные на оплаты изостудий, и бесконечные мамины амбиции. Провал означал бы не просто неудачу — это был бы конец света, крах всего их хрупкого мира.
(далее…)День, когда мама Фира решила, что Марта должна пойти на курсы кройки и шитья при комбинате бытового обслуживания на улице Королева, вошел в историю квартиры как «Великая швейная революция». Мама Фира подошла к вопросу с чисто практической, одесской жизненной хваткой:
— Марточка, ты уже сидишь на моих ушах тринадцать лет и только переводишь туалетную бумагу и макароны, — заявила мама, разглаживая ладонью старую выкройку из журнала «Работница». — Лепить из глины — это для бездельников с Французского бульвара, у которых папа работает в торге. А швея — это хлеб с маслом, и даже, если бог даст ума, с тонким слоем докторской колбасы!
(далее…)День не задался с самого утра.
Едва проснувшись от липкой жары, Алиса поплелась в ванную. Заперла дверь на щеколду, набрала воду и, когда сбросила домашние шорты, снова ощутила то самое знакомое, липкое чувство смущения. Напротив висело зеркало. Алиса замерла, разглядывая в отражении свое тело — гладкую, совершенно детскую писю, где только-только намечался какой-то пушок, и неразвитую, смешную попку. Внутри всё сжалось от странного стыда. Ей казалось, что это ее «секретное место» — какое-то неправильное, слишком маленькое и беспомощное. Нахмурившись, она быстро забралась в воду, закрывая ноги мочалкой и краснея до ушей от одной мысли, что кто-то мог бы увидеть ее такой уязвимой.
(далее…)Тяжелая дубовая дверь аниной квартиры защелкнулась, отсекая гул школьных коридоров, стук каблуков по линолеуму и пряный запах осенней листвы за окном. В прихожей сразу воцарилась гулкая, плотная тишина, в которой отчетливо слышалось лишь лихорадочное, неравномерное дыхание обеих девочек. Воздух казался густым от смешанного аромата накрахмаленного хлопка, нагретой шерсти и едва уловимого запаха девичьего пота.
Обе они были одеты одинаково: строгие темные шерстяные платья с глухими воротничками, белоснежные фартуки с пышными крылышками на плечах, белые капроновые колготки. Под этим школьным комплектом пряталось простое хлопковое белье — майка, плоский, почти без чашечек лифчик и трусики. И Аня, с ее золотистыми, рассыпавшимися по плечам волосами, и Инна, с ее темной, взъерошенной стрижкой «под мальчика», обладали совсем юными, изящными, совершенно плоскими фигурами. Эта мальчишеская хрупкость и острота линий — выпирающие ключицы, тонкие запястья, сухие бёдра — делали витающий в комнате стыд физически ощутимым, почти болезненным.
(далее…)Январское утро пробиралось в комнату сквозь мутные, заиндевевшие по краям стёкла, заливая всё вокруг бледным, синеватым светом. В воздухе висела та особая зимняя тишина, когда весь город ещё спит, съёжившись от мороза, а в квартире едва слышно пощёлкивают остывающие батареи.
На кровати, разметавшись среди смятых простыней, спала Аня. Стянула одеяло, и теперь её хрупкое, тонкое тело было полностью открыто утреннему свету. Она лежала на боку, слегка поджав коленки, совершенно голенькая — маленькая, изящная, похожая на изваяние из фарфора. Выпуклости плоской, еще совсем детской грудки едва поднимались в такт ровному дыханию, ниже аккуратно вырисовывалась узкая, гладкая попочка, а между тонких ножек темнела аккуратная щелка писюшки. В этой наготе не было никакого вызова — лишь абсолютная, беззащитная детская естественность. Аня была из тех девчонок, для кого одежда в собственной комнате казалась лишним, мешающим предметом.
(далее…)Аня стояла посреди замершего в полумраке бутика эротического белья, и её дыхание сбивалось с привычного ритма. Две короткие пряди, собранные по обе стороны головы в аккуратные хвостики, слегка поддрагивали при каждом повороте её головы. Взгляд девочки хаотично метался по вешалкам, полкам и манекенам — глаза буквально разбегались от изобилия фактур, кружев и шёлка. Это место казалось ей другой планетой, бесконечно далекой от привычного мира. В памяти мгновенно всплывал собственный бельевой комод дома: скучные хлопковые комплекты, которые ей всегда покупала мама, с наивными рисунками — милыми лягушатами, неуклюжими пингвинками и пастельными цветочками. Там всё было скрыто, по-детски безопасно и привычно. Здесь же витала атмосфера взрослой, ничем не прикрытой чувственности.
Каждый шаг между рядами отзывался во всём теле. Аня протянула руку и кончиками пальцев коснулась первого попавшегося комплекта — ярко-розового, выполненного из невесомой полупрозрачной сетки с тонкими атласными лентами. На мгновение она представила, как этот насыщенный, почти вызывающий цвет контрастирует с её светлой кожей, как тонкие бретели охватывают плечи и бедра. От этой мысли внутри что-то оборвалось. Сердце сделало резкий толчок, и глухой, частый пульс отдал прямо в уши. Вслед за ускорившимся биением сердца пришло неожиданное, острое физическое ощущение: её писюшка отозвалась мгновенной, отчётливой пульсацией. Мышцы малого таза непроизвольно сокращались в ритм учащенному пульсу, а к стенкам влагалища прилила горячая кровь, вызывая глубокое, анатомчески отчётливое чувство тяжести и нарастающего тепла. Влагалище пульсировало волнами, реагируя на каждый новый образ, вспыхивающий в ее воображении.
(далее…)Был жаркий полдень в летнем лагере. Солнце палило нещадно, море слегка штормило, накатывая небольшие волны на песчаный берег. Девочки визжали и плескались недалеко от берега, играя в догонялки. Аня не пошла с ними. Она стояла в сторонке, теребя пальчиками край своего раздельного купальника — ярко-розового, с белыми полосками. Верх был почти пустой: плоская грудка едва намечалась, поэтому лифчик просто лежал на ней как украшение. Низ плотно обтягивал узкие бёдра и маленькую попку, подчёркивая гладкость детской письки под тонкой тканью.
(далее…)Тропический закат окрасил горизонт в тона переспелого манго, но романтикой на пляже «Испытания любовью» даже не пахло. Пахло солью, потом, костровым дымом и назревающим голодным бунтом. По условиям шоу, все те вещи, которые участники так опрометчиво сбросили с себя во время великого голожопого старта, бесследно исчезли в недрах режиссерской палатки.
Перед ужином на лобном месте Кристина, чье микро-бикини после забега по джунглям окончательно превратилось в три тонкие ниточки, кокетливо поправила ткань на своей безупречно гладкой, сияющей вульве и безапелляционно отрезала: — Итак, пупсики! Правило проекта железное, как бицепс Валдера : всё, что было снято ради победы или по глупости, назад надеть не получится никогда! Проект топит за тотальное первобытное освобождение, так что привыкайте к вентиляции!
Тяжелее всех это правило далось паре номер два. Хрупкая Ольга стояла посреди пляжа абсолютно, до последней ниточки обнаженная, испуганно сжимая колени и пытаясь прикрывать ладонями то грудь, то зажатую от дикого стыда вульву. Из её разбитых о камни коленей всё еще сочилась сукровица, смешанная с песком, а её благоверный Денис, у которого на руке красовался намотанный в три слоя Ольгин лифчик, даже не думал возвращать жене дефицитный элемент гардероба, бережно потирая свой «смертельно раненный» осокой указательный палец.
Кристина тем временем решила, что градус эротизма в эфире слегка упал, и легким движением бедра переместилась к ящику с провизией. Точнее, провизией это назвать было сложно — там лежал одинокий спелый банан. Ведущая взяла его в руки с таким видом, будто держала как минимум скипетр абсолютной власти.
— Ну что, дикари, проголодались? — промурлыкала Кристина, сексуально облизывая кончик неочищенного фрукта и глядя прямо в центральную камеру.
(далее…)Среда началась с триумфа заговорщиков. План «Перехват» сработал с пугающей, поистине сокрушительной эффективностью. Накануне вечером Христофоров тайно пронёс на кафедру заветную пол-литровую бутыль отцовского казачьего первача, настоянного на зверобое и лютой ненависти к здравому смыслу. Повод нашли исторический — триста лет со дня учреждения первой имперской винокурни. Лев Аркадьевич, чья академическая душа была беззащитна перед столь монументальной датой, принял вызов. К полуночи профессор читал стихи Гумилёва уборщице тёте Люсе, а к утру превратился в недвижимый памятник самому себе, способный лишь хрипеть в трубку: «Леночка… спасайте… Родина в опасности…»
(далее…)