День не задался с самого утра.
Едва проснувшись от липкой жары, Алиса поплелась в ванную. Заперла дверь на щеколду, набрала воду и, когда сбросила домашние шорты, снова ощутила то самое знакомое, липкое чувство смущения. Напротив висело зеркало. Алиса замерла, разглядывая в отражении свое тело — гладкую, совершенно детскую писю, где только-только намечался какой-то пушок, и неразвитую, смешную попку. Внутри всё сжалось от странного стыда. Ей казалось, что это ее «секретное место» — какое-то неправильное, слишком маленькое и беспомощное. Нахмурившись, она быстро забралась в воду, закрывая ноги мочалкой и краснея до ушей от одной мысли, что кто-то мог бы увидеть ее такой уязвимой.
Но настоящий кошмар начался в полдень.
Вадим, ее 19-летний брат, вернулся домой не один. С ним была эта крашеная девица из педколледжа — в откровенном топике и розовых шлепках на платформе. Вадим всегда был для Алисы главным человеком: возил ее на море, разрешал сидеть у себя в комнате, покупал чипсы и защищал от дворовых пацанов. Алиса любила его той слепой, собственнической детской любовью, когда кажется, что брат принадлежит только тебе.
И тут — эта.
Алиса набралась дерзости и без стука толкнула дверь в комнату брата, чтобы забрать свой планшет. Зрелище на диване буквально прижгло ее к месту. Девица вовсе не смутилась. Наоборот — она медленно, с вызывающей вальяжностью, стянула через ноги свои кружевные трусики, абсолютно не стесняясь того, что перед ней находится подросток.
Алиса на секунду обомлела. В глаза бросилась взрослая, густо заросшая пизденка чужой бабы — открытая, дерзкая, уверенная. Алису обдало дикой волной стыда и зависти: сама она даже в темноте под одеялом стеснялась себя разглядывать, а эта девка демонстрировала свое тело как ни в чем не бывало.
Девица бросила кружевной лоскуток прямо на подоконник, ухмыльнулась и сквозь зубы процедила:
— Свали, мелкая. Погуляй пойди, не видишь — взрослые заняты?
Алиса перевела взгляд на брата, надеясь, что тот гаркнет на нахалку, защитит ее, выгонит эту мымру. Но Вадим лишь глупо ржал, даже не пытаясь прикрыться или заступиться за сестру:
— Аль, ну реально, погуляй часок на улице. Жара же, иди мороженое поешь.
Это было предательством. Злая, разъедающая ревность накрыла Алису с головой. В груди всё закипело от обиды и унижения. Выскочив из комнаты и сглатывая горькие слезы, она в коридоре уставилась на гвоздь у двери. Там висел тяжелый брелок с ключами от братского старенького «Гольфа».
«Погулять? — сжав зубы, подумала Алиса. — Ну я вам устрою прогулочку».
Она сдернула ключи с гвоздя. Через пять минут она уже звонила подругам из 7 «А», а через двадцать — четыре девчонки в глухих джинсах и закрытых футболках загружались в раскаленный салон машины.
— Ты сумасшедшая! — паниковала Даша на переднем сиденье. — Нас милиция поймает! Нас из школы исключат!
— Заткнись, Даш! — Алиса вцепилась в руль так, что костяшки пальцев побелели. Нога на педали газа дрожала от страха, но обида перевешивала всё. — Мы едем на море. Прямо сейчас.
Машина задергалась, чихнула сизым дымом и с грохотом выскочила из двора.
Сзади уже устраивались Мира и Лера. В салоне пахло нагретым пластиком, «елочкой» и безумным страхом. Чтобы заглушить гул мотора и собственную панику, Мира включила радио и выкрикнула:
— Да и хрен с ними! Приедем на пляж, наберем себе реальных старшеклассников! Одиннадцатый класс, не меньше! Мы там переебем вообще весь пляж! Каждого качка, каждого спасателя! Будем трахаться всю ночь напролет!
— Ага! — подхватила Лера, размахивая телефоном. — В очередь их построим! До самого утра зажигать будем!
Все четыре девчонки громко, истерически заржали, наперебой выдумывая самые пошлые и дикие фантазии о том, как они устроят на побережье марафон страсти. Они перебивали друг друга, строя из себя опытных жриц любви.
— Да уж, только ты сначала джинсы свои сними! — вдруг ехидно вставила Даша, повернувшись к Мире. — Ты как ебаться-то собралась? Прямо через эти плотные джинсы с высокой талией? Ты же даже расстегнуть их перед кем-то постесняешься!
Мира мгновенно вспыхнула ярче кумача.
— Чё ты гонишь?! — закричала она, судорожно отдергивая футболку пониже, словно кто-то уже пытался разглядеть ее белье. — Всё я сниму!
В салоне снова нависла неловкая пауза. Под всеми их пошлыми, громкими сказками скрывался дикий, леденящий девичий стыд. Ни на одной из них не было даже легкого сарафана — все четыре были упакованы в плотные джинсы, скрывающие их неразвитые, детские фигуры. Каждая из них панически боялась собственной наготы. Их попки и писи казались им чем-то невероятно стыдным и секретным, а единственные попытки разглядеть себя в зеркале ванной всегда сопровождались страхом, что кто-то зайдет.
Мысль о том, чтобы действительно снять эти джинсы перед каким-то реальным старшеклассником, выбивала из них всю спесь. Они шутили про «переебать весь пляж», но даже с гигиеническими тампонами наименьшего размера на прошлой неделе они разобрались с трудом и слезами, они просто не влезли в детские влагалища.
— Ничего. — пробормотала Алиса, сжимая руль и глотая подступающий к горлу ком. — Мы… мы им всем покажем. На пляже всё будет по-нашему.
«Гольф» ревел моторчиком, унося четырёх красных от смущения и азарта семиклассниц навстречу морю и их абсолютно невыполнимым детским мечтам.
Мира
Вся эта спесь Миры и её картинное «переебём весь пляж» трещали по швам от одного воспоминания о прошлом месяце.
Это было у неё дома, когда родители уехали на дачу. Девчонки, начитавшись в интернете «взрослых» советов и наслушавшись старшеклассниц в раздевалке, скинулись с карманных денег и тайком купили в самом дальнем коммерческом киоске пачку тампонов. Самых маленьких, с пометкой «mini», в розовенькой обертке.
Первой «испытуемой» вызвалась Мира. Она долго крутилась перед зеркалом, храбрилась, размахивала этой маленькой ватной палочкой, а потом заперлась в ванне, спустила свои джинсы, села на край ванны и… вскочила оттуда через две минуты со слезами на глазах, пунцовая как свекла. Узкое, еще абсолютно детское влагалище просто отказалось принимать чужеродный предмет. Тампон уперся, как в стену, вызвав глухую, резкую боль и суеверный страх, что она там «что-то порвет». Смелая Мира тогда ревела навзрыд, судорожно натягивая трусы с бантиками, а подруги шепотом успокаивали её через дверь, испуганно сжимая в руках оставшиеся штучки из пачки.
И вот теперь эта же самая Мира развалилась на заднем сиденье братского «Гольфа» и с пеной у рта расписывала их будущие «подвиги».
— Да я вам говорю, мы приедем — и море закипит! — наперебой выкрикивала она, размахивая руками так, что едва не задевала обивку потолка. — Нас этот пляж запомнит навсегда! Мы там устроим такое… Начнем с волейболистов, потом перейдем на этих, с гитарами! Всю ночь! Без перерыва! Да они стонать у нас будут, на коленях умолять о пощаде!
Мира тараторила без остановки, фантазии росли с геометрической прогрессией, становясь всё более безумными, нереалистичными и пошлыми. Но чем громче она кричала, тем ярче густой, пурпурный румянец заливал её щеки, уши и даже шею. Лицо горело так, будто она простояла час перед открытой духовкой.
— Ой, замолчи уже, Мюнхаузен в юбке! — не выдержала Лера, повернувшись к ней с переднего кресла и прыснув со смеху. — Кого ты там «устроишь»? Ты же после физры даже трусики в раздевалке снять стесняешься!
В салоне тут же раздался дружный хохот Даши и Алисы. Это была чистая правда. На уроках физкультуры, когда все нормальные девчонки переодевались, Мира устраивала целые каскадерские трюки: забивалась в самый дальний угол за шкаф, поворачивалась к стене лицом, надевала школьную юбку и из под нее снимала спортивные штаны. А когда после тяжелого кросса все шли освежиться или хотя бы сменить пропотевшее белье, Мира, сгорая от стыда при мысли, что кто-то увидит её голые ягодицы или детскую писю, просто забивала.
— Ты же в мокрых от пота трусах потом на алгебру идешь и весь урок на стуле ерзаешь! — добила её Даша, поправляя выпадающий из панели навигатор. — Сидишь, преешь, зато «не показала никому»! А тут она весь пляж переебет! Да ты перед первым же пацаном штаны не решишься расстегнуть, так и будешь в своих глухих джинсах мокрая сидеть!
— Я… я просто не люблю перед всеми светиться! — отчаянно закричала Мира, чувствуя, как от стыда у неё даже слезы выступают на глазах.
Она судорожно натянула край своей широкой футболки на колени, пытаясь закрыться, спрятаться от этих воспоминаний. Внутри всё сжималось в ледяной комок. В её голове «взрослый секс» был чем-то вроде красивого и дерзкого мультика, где все громко кричат и выглядят круто, но суровая реальность её собственного тела — со стеснительностью, страхом перед простым тампоном и мокрыми трусиками после физкультуры — стояла перед ней непробиваемой стеной.
— Ничего, — пробормотала Мира, утыкаясь горящим лицом в пыльное стекло окна и сжимая пальцы в кулаки. — Вот увидите. На море все по-другому будет.
Даша
Третьей была Даша — та самая, которая всю дорогу паниковала, мониторила навигатор и громче всех язвила про джинсы и медуз. Но за её въедливостью и криками о «милиции и колонии» скрывалась самая свежая и глубокая психологическая травма на тему собственной наготы.
Разгадка паники Даши перед чужими взглядами была проста: полгода назад она пережила настоящий ад, память о котором до сих пор заставляла её сердце колотиться в паническом ритме при одном только воспоминании.
После аллергической сыпи от нового порошка мама, начитавшись форумов, впала в истерику и записала тринадцатилетнюю дочь к детскому гинекологу. Для Даши это звучало как смертный приговор. Трижды она сбегала — пряталась за гаражами, запиралась в туалете поликлиники, удирала из очереди. На четвертый раз папа лично взял прогул, взял её за руку смертельной хваткой и вместе с мамой приволок в кабинет.
Тот день Даша помнила в мельчайших, самых кошмарных деталях. Кабинет пах спиртом, хлоркой и липким страхом. За столом сидел взрослый, грузный дядька с седеющими усами и огромными, волосатыми руками.
Когда Дашу завели в кабинет, она намертво вцепилась обеими руками в пояс своих джинсов. Папа подхватил её сзади за плечи, блокируя движения, а мама стала сдирать с неё одежду. Даша извивалась, жалобно пищала, как пойманный мышонок:
— Мамочка, не надо! Пожалуйста! Я сама, я не хочу, мне стыдно! Мама, миленькая, не снимай!
Она изо всех сил пальчиками держалась за край трусиков с котиками, ногти ломались, но мама грубо расцепляла её хрупкие пальцы: «Хватит устроить цирк, тебе не пять лет!». Когда трусы спали, Даша в ужасе упала на кушетку и мгновенно захлопнула колени, прикрывая ладошками свою маленькую, абсолютно детскую, гладкую письку, всхлипывая и умоляя родителей уйти.
Её, раздетую снизу, беспомощную и пунцовую от дикого стыда, насильно уложили на холодную клеенку гинекологического кресла, развели ноги в стороны и зафиксировали. Чужой взрослый дядя надел хрустящие перчатки.
Это был абсолютный кошмар. Даша сжала кулаки до крови, зажмурилась и только жалобно пищала, когда доктор своими сухими пальцами бесцеремонно раздвинул её нежные губки. Сначала он осматривал девственную плеву — тонкую, уязвимую, прозрачную пленочку, которая казалась Даше самым секретным и неприкосновенным уголком её тела. Затем холодный металлического цвета зонд прикоснулся к уретре — резкая, точечная боль отозвалась внутри, словно в самую чувствительную точку вонзилась раскаленная иголочка. Даша вскрикнула и дернулась, но папа строго прижал её за плечи.
А затем доктор взял вазелин, обильно смазал палец и без предупреждения ввел его в её сжатый от ужаса анусик для ректального исследования матки. Это чувство полнейшей незащищенности, когда чужой дядя пальцем лазит внутри её тела, а смазанный анус горит и не слушается, окончательно раздавило Дашу. Ей казалось, что её умертвили, что её собственное тело ей больше не принадлежит, а этот липкий, парализующий стыд уже никогда не смоется.
И вот теперь эта же самая Даша сидела на переднем сиденье «Гольфа», судорожно сжимая лямку рюкзака и вжимаясь в кресло.
— …Да я вам говорю, мы приедем, и я первой пойду! — прокричала она, пытаясь перебить хохот Леры и Миры, хотя её голос предательски дрожал. — Выберем самого высокого! Я ему прямо скажу: «Пошли на пирс!». И всё! Пусть попробует отказаться! Я вообще стесняться не буду! Сниму всё прямо там, перед всеми, мне вообще пофиг!
Но пока она выкрикивала эти дерзкие слова, Даша вся сжалась. Краска залила её лицо так сильно, что на лбу выступили мелкие капельки пота.
Под её плотными, жесткими джинсами с высокой талией всё буквально окаменело. Ноги были сжаты так туго, будто между коленями зажали монетку. Сама мысль о том, чтобы по собственной воле расстегнуть пуговицу и добровольно показать свою детскую письку хоть кому-то в этом мире — вызывала у неё не просто смущение, а настоящий физический ужас. В её голове снятые штаны ассоциировались не с романтикой, а с тем самым усатым врачом, уколом в уретру, смазанным анусиком и полным предательством родителей.
— Ага, «сняла всё прямо там», — усмехнулась Алиса сзади, заметила, как у Даши трясутся пальцы. — Ты забор-то на пляже увидишь — и за ним спрячешься.
— Заткнись, Алиска! — выкрикнула Даша, быстро отворачиваясь к боковому стеклу, чтобы никто не увидел, как у неё от стыда и подступающих воспоминаний блеснули на глазах слезы. — Ничего я не спрячусь… Вот увидите, я самая смелая буду.
Она с силой прижала локти к бокам, словно пытаясь защитить, спрятать свое тело под слоями плотной ткани, пока «Гольф» подбрасывало на выбоинах старого шоссе.
Лера
Четвертой была Лера — та самая, которая всю дорогу снимала «крутой» влог для соцсетей, пыталась делать вид, что они едут на кабриолете в Майами, и громче всех поддакивала фантазиям о старшеклассниках. Но за её натянутой ухмылкой и стремлением казаться самой дерзкой скрывался собственный, не менее глубокий и липкий ужас перед наготой.
В её семье правила устанавливал отчим. Он любил «дисциплину» и находил повод для наказания буквально на пустом месте: немытая чашка, четверка за контрольную, слишком громкий хохот с подругами. За любую мелочь Лера получала от него звонкий, унизительный шлепок по заднице прямо через одежду. Но если проступок казался ему «серьезным», в доме разворачивался настоящий ритуал.
Он заставлял её идти в спальню. Лера знала, что сейчас произойдет, и её охватывала парализующая паника. Отчим заставлял её вставать на колени перед диваном и лично, сдирал с неё домашние штаны и девичьи трусики с бантиками.
Это был жуткий, невыносимый ад стыда. Её, тринадцатилетнюю, беспомощную, с обнаженными детскими ягодицами и открытой, абсолютно уязвимой писюшкой щелкой, выставляли напоказ. Лера сжимала кулаки, уткнувшись лицом в подушку, и жалобно пищала, как забитый зверек:
— Пожалуйста, не надо! Я больше не буду! Мамочка, прошу тебя, скажи ему! Я всё исправлю, только не снимай трусики! Мне стыдно, пожалуйста!
Но мама всегда стояла рядом у двери. Она не защищала, лишь молча смотрела, поджав губы, или сухо роняла: «Сама виновата, надо было слушаться».
И когда отчим с замахом опускал тяжелую, большую ладонь на её оголенную попочку, Лера кричала не столько от боли, сколько от панического, сжигающего изнутри смущения. Жгучая боль на коже смешивалась с пониманием, что взрослые люди смотрят на её самое секретное, детское место, а она ничего не может с этим сделать. После таких расправ Лера часами сидела в ванной, смывая с себя этот стыд и давясь слезами.
И вот теперь Лера сидела на заднем сиденье «Гольфа», нервно крутя в руках телефон и наводя камеру то на себя, то на подруг.
— Капец, короче! — тараторила она на камеру вымышленным «светским» тоном, хотя пальцы дрожали, а глаза бегали. — Мы летим к морю! На пляже нас уже ждут самые сочные пацаны! Я лично себе возьму того, с татуировкой на спине! Пойдём с ним в кусты, и я ему устрою такое… Будет у меня на коленях ползать! Сниму всё к чертям, мне вообще по барабану!
Но выкрикивая эти пошлые, дерзкие слова, Лера судорожно натягивала край своей широкой футболки как можно ниже — так, чтобы она закрывала не только бедра, но и доходила почти до колен.
Под её плотными, жесткими джинсами всё сжималось в ледяной комок. Её попочка и писюшка казались ей не источником взрослой привлекательности, а чем-то запретным, меченым стыдом и болью. Мысль о том, чтобы по собственной воле расстегнуть молнию, спустить штаны и показать свое голенькое тело хотя бы одному человеку — даже самому красивому старшекласснику в мире — вызывала у неё не страсть, а липкий, тошнотворный страх. Снятые трусики в её сознании навсегда запечатлелись как знак полной беспомощности, наказания и предательства собственной матери.
— Ага, «в кусты она пойдет», — усмехнулась Мира, повернувшись к ней и заметила, как Лера нервно дергает край футболки. — Ты от любого шороха ветки за Алису спрячешься.
— Ничего я не спрячусь! — выкрикнула Лера, мгновенно вспыхнув до корней волос и пряча горящее лицо за экраном телефона. — Я вообще… я первой всё сделаю! Вот увидите!
Она крепко сжала ноги в плотном дениме и отвернулась к окну. Старый «Гольф» мчал всё ближе к морю, увозя четырёх перепуганных, отчаянно блефующих семиклассниц, чьи громкие взрослые сказки были лишь щитом от их собственного, глубокого девичьего стыда.
Фантазии в салоне раскаленного «Гольфа» достигли своего апогея. Чем ближе казалось море, тем безумнее, откровеннее и пошлее становились разговоры. Подруги уже не просто шутили — они буквально соревновались, кто придумает самую дикую и нереалистичную сценарию своего «взрослого» триумфа.
— Короче, мы выходим прямо к ночным кострам! — наперебой выкрикивала Мира, размахивая руками так, что едва не сбила зеркало заднего вида. — Они там все сидят, гитары свои бросают, челюсти подбирают! А мы такие: «Так, пацаны, встали в строй! Кто первый — тот и главный!» Начнем с самых накачанных! Ебать будем прямо на горячем песке, пока волны нас накрывают! Они от удовольствия орать будут на весь берег!
— Да мы их там просто уничтожим! — хохотала Лера, снимая на телефон свой «дерзкий» профиль. — Каждому устроим марафон! По очереди, по кругу, всю ночь без остановки! Они утром встать не смогут, на коленях ползать будут и умолять, чтобы мы остались еще на день!
— Я лично двоих сразу возьму! — визжала Даша с переднего сиденья, краснея до бордового цвета, но продолжая подливать масла в огонь. — На пирсе, прямо под звездами! Сниму все свои шмотки и брошу им в лицо! Пусть знают, с кем связались!
Все четыре девчонки громко, истерично заржали, заглушая рев старенького мотора. В их воображении это был яркий, красивый клип: они — уверенные в себе роковые красотки, а старшеклассники — покорные поклонники, готовые выполнять любые их капризы.
Но сказка оборвалась резко и беспощадно.
На панели загорелась красная лампочка остатка топлива. Алиса с трудом, задев бордюр, завезла «Гольф» на освещенную заправку у трассы.
Едва они заправились у колонки, как с другой стороны с оглушительным басом из колонок подкатила тонированная «девятка». Из нее высыпала компания реальных взрослых парней — лет девятнадцати, крепких, с сигаретами в зубах, в расстегнутых рубашках и с громким смехом.
Один из них — высокий, с татуировкой на плече и наглым взглядом — мельком глянул в салон «Гольфа», ухмыльнулся и шагнул прямо к водительской двери Алисы:
— Опа, а чё это за девчонки тут без охраны катаются? Красавицы, до моря прокатнуться не хотите вместе? А то у нас заднее сиденье свободное, с ветерком прокатим!
И в эту самую секунду весь задор, все гигантские фантазии про «переебать весь пляж» и «ночные марафоны» вылетели из салона за доли секунды.
Напал дикий, липкий, парализующий страх.
Алиса, не дав парню договорить, судорожно ударила по кнопке центрального замка. Раздался громкий щелчок — все двери заблокировались. За секунду девчонки мгновенно задернули боковые шторочки, забились в самый центр салона и вжались в кресла, едва смея дышать.
В салоне наступила мертвая, звенящая тишина. Все разговоры про «снятые шмотки» и «покорных качков» лопнули как мыльный пузырь.
От одного лишь вида реальных, взрослых, пахнущих табаком и перегаром парней у всех четырёх внутри всё буквально окаменело. Их маленькие, детские, неразвитые письки и попочки под плотными, глухими джинсами сжались в ледяной, болезненный комок. Каждая из них в этот момент остро, до тошноты ощутила свою абсолютную беспомощность.
Даша сжалась в три погибели на переднем сиденье, уткнувшись носом в свои колени и судорожно вцепившись пальцами в ткань джинсов, словно проверяя, на месте ли молния и пуговица. В её голове со страшной силой вспыхнул тот самый гинекологический кабинет, холодные пальцы и чувство полного насилия.
Лера отползла на пол заднего сиденья, закрыв голову руками, как от удара. В памяти мгновенно ожили липкие руки отчима, снятые трусики и жестокие шлепки под молчаливым взглядом матери.
Мира, которая пять минут назад обещала «заставить весь пляж ползать на коленях», теперь тряслась мелкой дрожью, пряча лицо в широкой футболке и шепотом умоляя:
— Алиса… мамочка… поехали отсюда… пожалуйста, поехали…
Алиса сидела за рулем, умерев от ужаса. Руки на руле дрожали так, что ногти стучали по пластику. Парень снаружи легко постучал ногтем по её стеклу:
— Эй, мелочь, вы чего, закрылись-то? Слышите, э?
Алиса, давясь подступающими слезами, нащупала ключ зажигания, судорожно повернула его. Мотор «Гольфа» чихнул, заглох, потом взревел. Не дождавшись, пока пистолет заправщика вынут, Алиса ударила по газу.
Машина с визгом колес и ревом рванула с заправки, выскакивая обратно на темную, пустую трассу.
Дорога назад казалась бесконечной. Трасса, погруженная в вечерние сумерки, моталась перед глазами Алисы серым, унылым полотном. Море — то самое, к которому они так отчаянно рвались через жару и дикий риск, — осталось где-то сзади, нецелованное, неважное, чужое.
В салоне остывающего «Гольфа» висела тяжелая, мертвая тишина, пропитанная густым, удушливым запахом дешевого бензина, раскаленного дерматина и чистого, концентрированного детского страха. На радиопанели больше не мигали индикаторы. Никто не размахивал руками, не хохотал до икоты и не выдумывал пошлых сказок про накачанных спасателей, мускулистых качков и марафоны на горячем песке. Весь их гигантский, наглый порно-блеф, строящийся на дерзких фразочках и случайных вырезках из глянцевых журналов, рассыпался в прах на той заправке за считаные секунды, едва за окном возникли тяжелые, быковатые силуэты парней из «девятки».
Каждой из них было невыносимо, до тошноты стыдно — липкий, жгучий стыд жг уши, оседал сухим комом в горле и заставлял сжиматься в тугой комок. И стыдно им было не только за тот дикий, животный ужас, который заставил их забиться под шторочки и молиться, чтобы их не заметили, но и друг перед другом. Они ведь так искренне, так громко хвастались, изображали из себя опытных, искушенных роковых красоток, а в реальной жизни оказались просто напуганными тринадцатилетними девчонками, которые задрожали от одного стука тяжелого кулака в стекло.
Под плотными, жесткими, глухими джинсами из грубого денима, закрывавшими их тела до самой талии, всё буквально окаменело и давило тяжелым, невыносимым грузом. Их маленькие, гладкие, абсолютно детские и неразвитые письки и попочки, еще не успевшие остыть от пережитого на заправке панического ужаса, всё еще предательски дрожали мелкой, ледяной дрожью. Вся эта «взрослая анатомия», про которую они так дерзко и нагло шутили полчаса назад — эти таинственные влагалища, клиторы и гинекологические термины, вычитанные втайне от родителей — сейчас казалась им невероятно уязвимой, секретной, воспаленной от стыда и требующей максимальной защиты от чужого, грубого мира. Вся нежная глубина их детских писек сейчас сжалась в тугой, болезненный спазм; чувствительные, крошечные половые губы, лишенные какого-либо намека на взрослую растительность, намокли от липкого, холодного пота, а вся область паха пропиталась ощущением абсолютной беспомощности.
Даша сжалась в самый угол переднего сиденья, с такой силой скрестив ноги, что коленные чашечки хрустнули. Её пальцы до посинения сжимали край плотной ткани джинсов прямо над молнией, защищая свою письку, словно запечатывая ее от всего внешнего пространства. В голове всё еще звучал уверенный, с поволокой голос парня с татуировкой на шее, и от одной мысли о том, что эти взрослые дяди могли бы заставить её расстегнуть хоть одну пуговицу и обнажить ее маленькую, сухую писю, внутри всё переворачивалось в мучительной тошноте. Она чувствовала себя так же предательски и беспомощно, как тогда, в детской клинике, когда холодно раскинула ноги перед усатым врачом-гинекологом, вникающим пальцем в её неразвитую, сжавшуюся от ужаса щелочку.
Мира уткнулась носом в натянутый на колени край широкой футболки, судорожно сглатывая слезы и пряча пылающее от стыда лицо. Ей было стыдно за каждый свой выкрик про «переебать весь пляж» и «кипящее море». Теперь эти слова казались ей такими глупыми, такими детскими и смешными, что хотелось провалиться сквозь протертое сиденье «Гольфа» прямо на раскаленный асфальт. Она сидела, сжав бедра до судороги в мышцах, ощущая, как её собственная писька внутри плотных трусиков сжалась в крошечный комок, а ткань денима болезненно впивается в чувствительный, опухший от перенапряжения лобок. Мира боялась даже пошевелиться, чтобы подруги не заметили, как у неё от пережитого стресса подрагивают колени и пульсирует промежность.
Лера отложила телефон на пол — снятые видео про «поездку в Майами» теперь казались ей самым унизительным, страшным компроматом на саму себя. Она смотрела в боковое окно на мелькающие силуэты деревьев и судорожно подтягивала края своей закрытой футболки пониже, пыталась словно спрятать, запечатать свою маленькую попочку и спрятать сжавшуюся письку под слоями плотной шерсти и хлопковых тканей. В её памяти ожили хлесткие шлепки отчима, холодный взгляд матери и унизительное ощущение, когда её заставляли снимать трусики перед наказанием. Лера с ужасом думала о том, что настоящие взрослые парни на заправке могли раздеть ее догола и их грубые пальцы оказались бы в тысячу раз хуже, влезая в её невинную, детскую писю.
Алиса вела машину молча, вцепившись в костяной руль до судороги в пальцах. Глаза её щипало от невыплаканных слез обиды, ревности к старшему брату и дикого стыда за собственную глупость. Вадим, его девка из педколледжа с её кружевными трусами, их грязный смех в коридоре — всё это вдруг стало казаться Алисе чем-то далеким, грязным и бесконечно чужим. Она так хотела доказать брату, что она уже большая, что у нее тоже есть своя секретная взрослая жизнь и своя зрелая писька, а в итоге едва не влипла в настоящую беду, перепугав своих лучших подруг и заставив их письки сжаться от животного страха.
— Аль… — тихо, почти шепотом пробормотала Даша с переднего сиденья, не поворачивая головы и все так же судорожно удерживая руки на молнии джинсов. — Мы… мы же успеем вернуть машину до того, как Вадим заметит?
Алиса глотнула вставший в горле твердый ком и чуть сильнее давила на газ, аккуратно объезжая ямы на разбитой дороге.
— Успеем, — так же тихо, с сорванным надрывом ответила она. — Он всё равно там со своей… занят.
Никто больше ничего не сказал. Никто не стал напоминать про старшеклассников, про набитые джинсы, про медуз или про физкультуру. В салоне старого «Гольфа» наступил молчаливый, священный уговор: никогда, ни при каких обстоятельствах больше не вспоминать эту поездку и всё, что они наговорили по дороге.
Они возвращались домой — побитые реальностью, со сжатыми от страха, стыда и липкого пота детскими письками под глухими, жесткими джинсами, но всё еще целые, невредимые и державшиеся друг за друга в этом слишком быстро надвигающемся взрослом мире.
Возвращение во двор ощущалось как посадка подбитого самолета. Алиса с третьей попытки заглушила мотор и аккуратно положила брелок на панель. У дома было тихо, но окна квартиры на третьем этаже горели ярким, тревожным светом.
Едва девчонки вылезли из раскаленного «Гольфа», хлопая дверцами, из подъезда выскочил Вадим. Лицо у него было багровым от гнева. Девки из педколледжа уже не было — осталась только лютая братская ярость.
— Ты совсем с ума сошла, дрянь?! — взревел он на весь двор, подлетая к Алисе. — Как ты машину взяла?! Ты понимаешь, что ты натворила?! У тебя ни прав, ничего! Вас же полиция могла скрутить!
Алиса сжалась, отступая к капоту. Закипевшая внутри ревность и стыд за утреннее унижение выплеснулись слезами, но Вадим уже не слушал. Поддавшись вспышке гнева, он замахнулся, чтобы отвесить сестре увесистый подзатыльник.
И в эту секунду вперед резко шагнула Лера.
Она сделала это на чистых инстинктах — привычка к семейным расправам сработала быстрее страха. Лера на лету перехватила занесенную руку Вадима своей тонкой, дрожащей ладошкой.
— Не трогай её, — твёрдо сказала Лера, хоть её голос и вибрировал от ужаса, а её собственная писька под джинсами сжалась в крошечный комок от ожидания удара. — Это я виновата. Я её подбила ехать. Это моя идея была.
Вадим замер, опешив от такой дерзости. Он перевел взгляд с заплаканной сестры на Леру — тринадцатилетнюю девчонку в закрытой футболке и плотных, глухих джинсах, за которыми пряталась ее абсолютно детская, напуганная пися.
— Ты?! — переспросил Вадим, тяжело дыша. — И что мне теперь с тобой делать? Наказать тебя, что ли?
Лера побледнела. В её голове мгновенно вспыхнул образ отчима, снятые трусики, стоящая у двери мать, обнаженная попочка и чувство глубокого, парализующего стыда, когда её маленькая писька горела от унижения. Но глядя на перепуганную Алису, она приняла решение. Через силу, перешагивая через весь свой внутренний кошмар, Лера сделала шаг к машине и опустилась животом на раскаленный металл капота.
— Отшлепай меня, — выдохнула она через силу, уткнувшись лицом в скрещенные руки. — За Алису. Только прямо так, через джинсы.
Вадим онемел. Он стоял над ней, совершенно не понимая, как реагировать на эту сумасшедшую детскую самопожертвованность. Ситуация стала нелепой и дикой. Чтобы хоть как-то разрядить эту страшную паузу и закрыть тему, Вадим нерешительно, почти символически, едва ощутимо шлепнул Леру ладонью по плотному дениму на попе.
— Дурные вы… — пробормотал он, опустив руку.
И тут произошло то, чего никто не ожидал.
Даша, которая полчаса назад дрожала на заправке, тихо подошла к машине и без единого слова легла на капот рядом с Лерой. А следом за ней, сглатывая слезы, легла и Мира. Алиса, ахнув, опустилась на капот четвертой. Все четыре подруги лежали рядком на раскаленном «Гольфе» — в своих глухих джинсах, закрытых футболках, плотно прижавшись друг к другу плечами и защищая свои напуганные, сжавшиеся письки сведенными ножками.
Это была их детская, глупая, но невероятно искренняя солидарность.
Вадим посмотрел на них — четыре пары сжатых коленей, спутанные волосы, дрожащие плечи, четыре маленьких тела, чьи детские письки щелки и попочки под грубой тканью джинсов все еще пульсировали от перенесенного стыда, — и гнев окончательно вышел из него, уступив место глухой взрослой растерянности. Он только тяжело вздохнул, махнул рукой и молча ушел обратно в подъезд, громко хлопнув дверью.
Девчонки продолжали лежать на капоте, слушая, как остывает мотор машины.
Именно этот момент стал самым ценным за весь этот безумный день. Да, их детские, неразвитые письки створки и попочки под плотной тканью джинсов были абсолютно не готовы ко взрослой жизни — они панически боялись врачей, тампонов, чужих парней и собственного отражения в зеркале. Но их девичьи сердца оказались к этой жизни полностью готовы. В них уже жила настоящая верность, способность защитить друг друг и готовность делить любой стыд, любой страх и любую физическую боль на четверых.
Добавить комментарий