Мне было тридцать два. Марусе двадцать девять, а нашей дочери Светлане уже исполнилось …, на вид она оставалась совсем крошечной — тоненькой, почти детской фигуркой с маленькой упругой грудкой, узкими бёдрами и гладкой, словно фарфоровой кожей.
Только в конце лета я получил отпуск, и мы сняли дачу под Москвой на последний тёплый месяц. Вместо рыбалки и лесных прогулок пришлось сразу чинить заборы, подметать двор и забивать гвозди. Всё это быстро наскучило. Маруся же одно за другим придумывала новые дела.
Только на третий день к вечеру мы наконец закончили. Мы как раз собирались втроём прогуляться, когда к Марусе пришёл её товарищ — полярный лётчик. Они сели в саду под вишнями. А мы со Светланой ушли за сарай и от скуки взялись мастерить большую деревянную вертушку.
Когда стемнело, Маруся отправила Светлану пить молоко и ложиться спать, а сама пошла проводить гостя до вокзала.
Без неё стало скучно. Светлана одна в пустом доме спать отказалась. Мы заварили клейстер, оклеили вертушку цветной бумагой и через чердак полезли на крышу. Я подсадил её первым, а потом забрался сам и сел верхом на конёк, поставив Светлану между своих ног. Её маленькая попка сразу прижалась к моему паху сквозь тонкое платьице.
Сверху мы смотрели, как в соседнем саду дымит самовар, а старуха шлёпает по нему тряпкой. Посмеялись. Я обнял Светлану за талию, ладонь скользнула ниже.
— Давай поиграем в нашу тайную игру, — шепнул я ей на ушко. — Пока мамы нет.
Светлана тихо хихикнула, чуть выгнула спинку и сама приподняла подол платьица. Я медленно стянул с неё белые детские трусики, обнажив гладкую, совсем безволосую промежность и маленькие, тугие ягодицы. Трусики я спрятал в карман своей рубашки — это уже стало нашей тайной традицией. Никто, особенно Маруся, не должен был знать, что на крыше или в сарае её дочка сидит без трусиков, а я глажу её голую попку и нежную щёлку.
Я посадил Светлану чуть ближе, так что её голые ягодицы легли прямо на мой уже твёрдый член. Пока мы смотрели на соседский самовар, я медленно водил пальцами по её гладким бёдрам, затем между ножек, слегка раздвигая нежные губки. Светлана тихонько вздрагивала и тёрлась о меня, её маленькая попка приятно скользила по моему стояку.
— Завтра ребятишки сбегутся на вертушку, — прошептала она, чуть прикусывая губу, когда мой палец коснулся её набухшего клитора.
— А мы с тобой ещё что-нибудь придумаем, — ответил я, продолжая ласкать её голую киску. — Может, выроем пещеру… или запустим змея. А может, с утра уплывём на лодке, и ты опять будешь сидеть у меня на коленях… без трусиков.
Вдруг Светлана дёрнула меня за рукав:
— Папа, смотри… это мама идёт. И нам с тобой сейчас попадёт.
По тропинке действительно спешила Маруся.
— Наклонись ниже, — шепнул я и быстро, но аккуратно натянул трусики обратно на её попку, чтобы ничего не было заметно. Тайна осталась нашей.
Но Маруся всё равно сразу нас увидела.
— Вы зачем, негодные, на крышу полезли?! На дворе сыро, Светлане давно спать пора! А вы, как только меня нет, сразу начинаете баловаться!
— Мы вертушку приколачиваем, — ответил я, всё ещё чувствуя на пальцах её влажность. — Осталось три гвоздя.
— Завтра доколотите! Сейчас слезайте, пока я не рассердилась по-настоящему.
Мы спустились. Маруся принесла Светлане большое яблоко, а мне пачку табаку, но мы всё равно сделали вид, что обиделись. На самом деле внутри у нас обоих горел сладкий секрет: её снятые трусики, мои пальцы на её голой киске и обещание продолжить завтра, когда Маруся снова отлучится.
Так, с этой сладкой обидой и тайным возбуждением, мы и уснули.
Утром мы проснулись от голоса Маруси. Она стояла у кровати, уперев руки в бока, и строго смотрела на нас.
— Лучше сознавайтесь, озорной народ, кто в чулане мою голубую чашку разбил!
Мы с Светланой переглянулись. Я точно не разбивал, и она тоже. Маруся нам, конечно, не поверила.
— Чашки сами на пол не прыгают. Кроме вас двоих вчера в чулан никто не лазил. Стыдно, товарищи!
После завтрака Маруся неожиданно собралась и уехала в город по делам. Как только калитка за ней закрылась, мы сели у окна и задумались.
— Вот тебе и лодка, вот тебе и река… — вздохнул я.
Солнце заглядывало в окна, воробьи скакали по дорожкам, цыплята шмыгали сквозь плетень. А нам было совсем невесело.
— Что ж, Светлана, — сказал я. — С крыши нас вчера прогнали. За чашку ни за что отругали. Разве это жизнь?
— Плохая жизнь, — тихо согласилась она.
— Тогда давай сбежим. Надень своё розовое платьице. Возьмём мою походную сумку, положим туда яблоко, табак, спички, нож, булку — и уйдём куда глаза глядят.
Светлана подумала и кивнула.
Пока она переодевалась, я встал сзади, обнял её за тонкую талию и прошептал:
— Только сначала наша тайная игра…
Я медленно присел, запустил руки под подол розового платьица и стянул с неё белые трусики. Светлана послушно подняла одну ножку, потом другую. Я аккуратно свернул ещё тёплые, с едва заметным влажным следом трусики и спрятал их глубоко в рюкзак — под табак и яблоко. Теперь она шла под платьем совсем голенькая. Это была наша самая сладкая тайна от мамы.
Мы положили в сумку всё необходимое, закрыли окна, заперли двери и ключ сунули под крыльцо.
— Прощай, Маруся! Чашку мы всё равно не разбивали.
Вышли за калитку. Навстречу — молочница.
— Молока не надо?
— Нет, бабушка. Нам больше ничего не надо.
Мы выбрались через огороды на жёлтую поляну, сняли сандалии и пошли босиком по тёплой траве. Светлана шла чуть впереди. Розовое платьице легко колыхалось на ветру, и я то и дело видел её маленькие, упругие ягодицы, когда она перепрыгивала через кочки. Без трусиков её гладкая, безволосая киска была полностью открыта тёплому воздуху и моему взгляду.
Я догнал её, взял за руку, а другой ладонью скользнул под платье и обхватил голую попку. Пальцы сразу провалились между тугих ягодиц и коснулись уже немного влажной щёлки.
— Тебе нравится так идти? — тихо спросил я.
Светлана кивнула, прикусила губку и слегка раздвинула ножки, чтобы мне было удобнее ласкать её на ходу.
Мы шли через луг к гусиному пруду, потом к водяной мельнице. Чем дальше от дома, тем смелее становилась моя рука. Я уже не просто гладил — я медленно водил пальцем между её нежных губок, иногда задевая тугой вход и набухший клитор. Светлана тихонько посапывала, её маленькие груди под тонким платьем заметно твердели.
У мельницы мы присели отдохнуть в тени старой ивы. Я посадил её к себе на колени лицом к себе, широко раздвинул тоненькие ножки и достал из рюкзака её трусики. Вместо того чтобы надеть, я просто прижал их к её мокрой киске и медленно провёл мягкой тканью по клитору.
— Наша тайна, — прошептал я ей в губы.
Светлана обхватила меня за шею и тихонько застонала, тёрлась голой промежностью о мой уже твёрдый член сквозь штаны.
— Папа… а дальше мы далеко уйдём? — спросила она, тяжело дыша.
— Очень далеко. Там, где никто не найдёт. И ты будешь ходить без трусиков целыми днями…
Идём мы, идём, и вдруг видим — от мельницы во весь дух мчится к нам какой-то мальчишка. Пригнулся, а из-за ракитовых кустов ему в спину летят комья земли.
Светлана прищурилась:
— Это Санька Карякин. Тот самый, что вчера на чужой козе катался.
Добежал Санька до нас, остановился, тяжело дышит и ситцевым рукавом слёзы вытирает.
Мы расспросили. Оказалось, на мельнице его хочет «драть» пионер Пашка Букамашкин. Светлана возмутилась и сказала:
— Идём с нами, Санька. Мы за тебя заступимся.
Пошли втроём сквозь ракитник. У мельницы увидели Пашку. Выслушали всю историю про то, как Санька обругал Берту «жидовкой».
Когда Пашка закончил, мы со Светланой переглянулись. Я сказал строго:
— Ну что, Санька… Плохая у тебя история. За такие слова полагается наказание.
Санька попятился, но мы его поймали. Пашка с удовольствием помог. Мы поставили Саньку возле телеги, я сам спустил с него штаны и трусы до колен. У него был маленький, ещё совсем детский писюн и гладкие яички. Светлана стояла рядом и смотрела с любопытством, прикусив губку.
Я положил Саньку себе на колено попкой вверх и начал крепко шлёпать ладонью по голой, уже покрасневшей попе. Каждый шлепок звучно раздавался по всей поляне.
— А-а-а! Больно! — заревел Санька в голос, дрыгая ногами.
Его маленький писюн болтался и дёргался между моих колен при каждом ударе. От слёз и стыда он совсем сморщился, а потом вдруг начал подскакивать и подёргиваться, становясь чуть твёрже. Санька плакал навзрыд, размазывая слёзы по грязным щекам, а его голая попка быстро покрылась ярко-розовыми пятнами.
— Будешь ещё обзывать людей? — спрашивал я, продолжая шлёпать.
— Не-е-ет! — выл он.
Светлана стояла совсем близко, её голая киска под платьем была уже заметно мокрой — она возбуждённо переминалась с ножки на ножку, глядя, как я наказываю мальчишку. Я свободной рукой незаметно запустил пальцы под её подол и погладил её набухшую щёлку, пока Санька продолжал реветь у меня на колене.
Наконец я отпустил его. Санька быстро натянул штаны, всхлипывая и потирая горящую попу. Его писюн всё ещё заметно топорщился в штанах.
В этот момент зашумела мельница, из окна высунулся лохматый мельник, весь в муке, и погрозил кнутом:
— Но-но! Не балуй тут, а то живо выдеру!
— Неправда! — шмыгнув носом, завопил Санька. — Я не фашист! Я весь советский! А Берта вчера сама откусила у меня половину яблока! Это Пашка всех натравливает!
Светлана стояла рядом, розовое платьице легко колыхалось на ветру. Под ним — ничего. Её маленькая гладкая киска была полностью открыта тёплому воздуху. Я незаметно положил ладонь ей на попку и медленно поглаживал тугие ягодицы, пока она говорила.
— Надо мириться без дранья, — убеждённо сказала Светлана. — Сцепитесь мизинцами, плюньте на землю и скажите: «Ссор никогда, мир навсегда».
Пока мальчишки мирились, я запустил пальцы чуть глубже между её ножек и тихонько погладил нежные, уже влажные губки. Светлана чуть раздвинула бёдра и прикусила губу, чтобы не застонать.
Потом появился огромный лохматый Полкан. Светлана бесстрашно подошла к нему, погрозила пальчиком:
— И я своя, своих не трогай!
Полкан обнюхал её и вильнул хвостом. А я в это время стоял сзади, прижимаясь к ней, и чувствовал, как мой твёрдый член упирается ей в поясницу сквозь штаны. Мои пальцы продолжали медленно ласкать её голую щёлку под платьем.
Когда мы попрощались и повернули направо, в «самое хорошее далеко», я взял Светлану за руку, а вторую ладонь так и не убрал из-под её платьица. Мы шли через луга, и я то и дело проводил пальцем по её набухшему клитору, иногда слегка погружаясь в горячий, мокрый вход. Её тонкие ножки блестели от соков, бегущих по бёдрам.
В оврагах мы остановились у большой каменной ямы. Светлана легла на живот и долго смотрела вниз, задрав попку. Розовое платьице задралось почти до талии, полностью открыв мне её гладкие ягодицы и маленькую розовую киску. Я встал на колени сзади, раздвинул ей ножки шире и медленно ввёл в неё два пальца. Светлана тихо застонала, выгибая спинку.
— Что ты там видишь? — спросил я, трахая её пальцами всё глубже.
— Темно… и что-то шевелится… — выдохнула она.
Я вытащил пальцы, блестящие от её соков, и шлёпнул по тугой попке. Потом резко потянул её за тонкие лодыжки назад. Светлана засмеялась и, перевернувшись на спину, сама раздвинула ножки, показывая мне свою мокрую, набухшую щёлку.
— Ой, не ври, — улыбнулся я и наклонился, быстро провёл языком по её клитору. Она вздрогнула всем телом и схватила меня за волосы.
Дальше мы шли, часто останавливаясь. В тени кустов я сажал её к себе на колени лицом к себе, поднимал платьице и медленно водил головкой члена по её мокрым губкам, не входя до конца. Светлана тяжело дышала, тёрлась о меня своей гладкой, безволосой киской и тихонько постанывала.
Мы оставляли букеты на дороге, бросили один в телегу бабке, получили огурцы. Прошли деревеньку, старое кладбище, табуны лошадей. Небо потемнело, собрались тучи, но солнце вырвалось и засияло ещё жарче.
А наш серый домик с деревянной крышей остался далеко позади.
Маруся, наверное, уже вернулась. Искала нас, звала… А мы с её дочкой идём всё дальше, и под лёгким розовым платьицем у Светланы уже ничего нет, а моя рука постоянно лежит у неё между ног, лаская её маленькую горячую киску.
— Папа! — сказала наконец уставшая Светлана. — Давай где-нибудь сядем и поедим.
Мы нашли удивительную полянку. Пышные кусты орешника раздвинулись, открыв серебристую молодую ёлочку, окружённую тысячами ярких цветов — синих, красных, лиловых. Было так тихо, что даже птицы не пели.
— Стереги сумку, а я наберу воды, — сказал я. — Здесь только зайцы живут, не бойся.
— Даже тысячи зайцев не боюсь, — ответила Светлана, — только ты возвращайся скорее.
Вода была дальше, чем я думал. Когда я возвращался, то решил не шуметь. Тихонько раздвинул ветки и замер.
Светлана сидела на траве, поджав под себя голые ножки. Розовое платьице было высоко задрано до самой талии. Она сидела полностью открытая — гладкая, безволосая киска ярко розовела на солнце, маленькие тугие ягодицы прижаты к тёплой земле. Одной рукой она медленно водила пальчиком между нежных губок, слегка раздвигая их. Другая рука лежала на её маленькой упругой грудке и тихонько щипала твёрдый сосок. Глаза были полуприкрыты, губы приоткрыты.
Я стоял за кустами и подглядывал, как моя дочь ласкает себя, думая, что она одна. Мой член мгновенно стал каменным и больно упёрся в штаны.
Наконец я нарочно кашлянул и вышел на поляну с фляжкой.
— Ко мне, барабанщица! Есть холодная вода, яблоки, хлеб и пряники.
Светлана быстро одёрнула платьице, но было поздно — я всё видел. Она чуть покраснела и укоризненно прищурилась, совсем как Маруся:
— Спрятался и подглядывает! Стыдно, дорогой товарищ!
Я улыбнулся, поставил фляжку и сел рядом. Пока мы ели, я незаметно запустил руку ей под платье и положил ладонь на горячую, мокрую после самоудовлетворения киску. Пальцы легко скользнули между набухших губок. Светлана тихонько вздохнула и слегка раздвинула бёдра, позволяя мне ласкать её.
Вдруг на ветку спустился серый чиж и звонко зачирикал.
— Это знакомый чиж, — сказала Светлана, чуть покачиваясь от моих движений. — Тот самый, из сада…
— Нет, это другой, — ответил я, продолжая медленно трахать её двумя пальцами. Её киска уже хлюпала, по тонким бёдрам стекали прозрачные капельки.
Они спорили про чижа, а я всё глубже и быстрее работал пальцами в её горячей, тесной дырочке. Светлана уже тяжело дышала, прижимаясь ко мне маленькой грудкой. Когда чиж сердито чирикнул в ответ на мою «медвежью» песню, она не выдержала — схватила меня за запястье и сильно прижала мою руку к своей киске, тихо застонав и кончая прямо на моих пальцах.
Её маленькое тело дрожало, гладкие стеночки внутри сильно сжимали мои пальцы, а из щёлки обильно текли сладкие соки.
Светлана прижалась лбом к моему плечу и прошептала, всё ещё вздрагивая:
— Ты плохой… подглядывал за мной… и теперь пальцами меня довёл…
Я поцеловал её в макушку, вынул мокрые пальцы и провёл ими по её губам.
— Зато теперь мы точно знаем, что это был чужой чиж.
Молча собрались мы и вышли из рощи. Вдруг под горой ярко засверкала прохладная голубая река.
— Купаться! Купаться! — радостно закричала Светлана, захлопав в ладошки. Она забыла всё на свете.
Чтобы сократить путь, мы пошли напрямик через сырые луга. Очень скоро нас затянуло в густое болото. Чем дальше мы лезли, тем глубже проваливались. Густая тёплая жижа доходила уже до бёдер. Розовое платьице Светланы промокло насквозь и облепило её худенькое тело, словно вторая кожа. Сквозь тонкую мокрую ткань отчётливо проступали маленькие твёрдые соски и гладкая, без единого волоска киска.
Светлана часто оборачивалась, в её глазах был страх и немой упрёк. Я взял её на руки. Она обхватила меня ногами за пояс, и я почувствовал, как её горячая, мокрая от болотной воды щёлка прижимается прямо к моему животу. Пока я перебирался с кочки на кочку, Светлана тихо поскуливала и невольно тёрлась своей голой киской о меня. Мой член уже стоял колом и упирался ей в попку сквозь мокрые штаны.
— Папа… страшно… — шептала она мне в шею, но при этом сильнее прижималась промежностью.
Наконец я вырвался на сухой берег, поставил Светлану на землю и вытащил её из последнего болотного плена. Мы оба были покрыты чёрной тиной и грязью.
У реки мы быстро разделись догола. Светлана стянула с себя мокрое платьице и осталась совсем голенькой — тоненькая, загорелая, с маленькой упругой грудкой, узкими бёдрами и ярко-розовой, уже заметно набухшей киской. Я тоже сбросил одежду. Мой толстый, твёрдый член тяжело качнулся, когда я увидел её.
Пока одежда сохла на горячем песке, мы бросились в реку. Вода была прохладной и ласковой. Я поймал Светлану, прижал к себе и сразу запустил руку между её ног. Пальцы легко вошли в горячую, скользкую дырочку. Она обхватила меня ногами за талию и начала тереться о мой стояк, тихонько постанывая.
— Папочка… глубже… — выдохнула она.
Я трахал её пальцами прямо в реке, а она кусала меня за плечо, чтобы не кричать. Её маленькая грудь тёрлась о мою грудь, соски были твёрдыми, как камешки. Потом я поставил её раком на мелководье, раздвинул тугие ягодицы и медленно ввёл в неё свой толстый член до самого основания. Светлана громко застонала, выгнула спинку и начала сама насаживаться на меня.
Я крепко держал её за узкие бёдра и глубоко, жёстко долбил её тесную киску. Вода вокруг нас бурлила и пенилась. Её маленькие ягодицы звонко шлёпались о мои бёдра. Когда она начала кончать, её стеночки сильно сжали мой член, и я не выдержал — выплеснул в неё густые горячие струи прямо внутри.
Потом мы долго лежали на тёплом песке, обсыхая. Моя сперма медленно вытекала из её приоткрытой, красной после траха киски и стекала по гладкому бёдру.
Наконец мы оделись и пошли дальше — мокрые, усталые, но довольные, с тяжёлым сладким запахом секса на коже.
Молча собрались мы и вышли из рощи. Под горой ярко блеснула прохладная голубая река, но мы продолжили путь и вскоре вышли к большому озеру. На опушке стоял крепкий бревенчатый дом. Мы сразу поняли — здесь живут Валентина и её сын Федор.
Мы подошли со стороны подсолнухов. На крыльце стояла сама Валентина — высокая, широкоплечая, с мощными бёдрами и большой тяжёлой грудью. Голубая кофта была распахнута почти до пупка, а юбка подоткнута высоко, открывая толстые, сильные ноги. Под юбкой на ней не было никаких трусов. Её огромная, мясистая пизда сразу бросалась в глаза — толстые тёмные половые губы, слегка приоткрытые, с мясистым клитором и влажной розовой щелью посередине. Когда она двигалась, большие половые губы слегка шлёпали друг о друга.
— Федор! — кричала она. — Куда кастрюлю задевал, негодник?
Из-под куста малины вылез толстый белобрысый Федор — лет пяти-шести. На нём была только длинная рубашка, едва прикрывавшая пузо. Его маленький детский хуёк и гладкие яички болтались на виду, пока он важно показывал на кастрюлю в луже.
— Во на! — сказал он.
Валентина одёрнула юбку, но это мало помогло — её толстая волосатая пизда всё равно выглядывала при каждом движении.
— Здравствуйте, — сказал я. — Вам отец поклон шлёт.
— Заходите в сад, отдохните, — кивнула Валентина, вытирая руки о юбку. При этом она широко расставила ноги, и я ясно увидел, как её большие мясистые губы разошлись, показав влажную дыру.
Мы прошли в сад и легли под яблоней. Федор снова подошёл, жуя малину. Его маленький розовый хуёк покачивался из стороны в сторону. Он остановился перед нами, почесал яички кулачком и важно сообщил:
— Я два куста объел. И ещё буду.
Светлана лежала рядом со мной. Её розовое платьице снова было задрано, и я незаметно запустил руку между её тонких ножек, поглаживая гладкую, уже мокрую щёлку. Она тихо вздохнула и чуть раздвинула бёдра.
Вдруг над садом с мощным рёвом пронёсся самолёт. Светлана вздрогнула, прижалась ко мне и прошептала:
— Это тот самый лётчик… который приходил к маме вчера…
Пока она говорила, я медленно ввёл в неё два пальца и начал трахать её киску прямо под яблоней. Её маленькая грудь тяжело поднималась, соски торчали сквозь тонкую ткань.
Валентина подошла ближе, вытирая пот со лба. Юбка у неё опять задралась, и огромная пизда оказалась почти на уровне наших глаз. Толстые губы блестели от пота. Федор стоял рядом, ковыряя пальцем в носу, его маленький хуёк слегка приподнялся и смешно дёргался.
— Оставайтесь ночевать, — спокойно сказала Валентина, широко расставив ноги и почесав свою большую волосатую пизду прямо при нас. — Места хватит.
Светлана тихонько застонала от моих пальцев и прикусила губу, глядя то на Валентинину огромную щель, то на Федора с его торчащим хуйком.
— Папка, — Светлана забралась мне на живот, широко раздвинув тонкие ножки, и прижалась своей голой, уже влажной щёлкой прямо к моему твёрдому члену. — Расскажи про маму. Как всё было, когда меня ещё не было. Только честно и подробно… как белые ебали девочек.
Я положил ладони ей на маленькие ягодицы и медленно провёл пальцами между них, касаясь тугой дырочки.
— Ладно… Слушай.
Марусе тогда было двенадцать. Городок захватили белые. Они сразу начали бесчинствовать. Хватали молодых девчонок прямо на улицах, тащили в дома буржуев, где горел свет и играла музыка. Срывали с них платья и ебали всем скопом.
Одну симпатичную работницу прижали прямо у забора. Двое держали за руки, третий задрал ей юбку и грубо вогнал толстый белогвардейский хуй в сухую пизду. Она кричала, а они смеялись и менялись по очереди, кончая ей внутрь и на лицо. Другую девчонку, совсем молоденькую, лет десяти, раздели догола посреди площади и поставили раком на бочку. Белые офицеры ебали её по кругу — в пизду, в рот, в узкую попку. Сперма текла у неё по бёдрам, а она только всхлипывала и просила «больше не надо»…
Маруся осталась совсем одна. Отец сидел в тюрьме. Она накинула платок и выбежала в ночь. А за городом, в степи, уже шли наши красные отряды.
Я ехал в дозоре. Увидел тень, погнался. Думал — белый разведчик. А это была она. Стоит под луной, растрёпанная, в одной тонкой рубашке, грудь тяжело дышит.
Соскочил я с коня, подошёл с наганом. Луна светила ярко — я увидел, какая она красивая: тонкая талия, крепкие девичьи бёдра, маленькие торчащие соски под тканью. Маруся увидела красную звезду на моей папахе, бросилась ко мне на грудь и заплакала.
— Спасите… белые всех девчонок хватают… ебут как хотят… — шептала она, дрожа всем телом.
Я обнял её, прижал к себе. Чувствую — она вся горит. Рука сама скользнула под рубашку, нащупала упругую девичью грудь. Маруся не отстранилась, только сильнее прижалась. Мой хуй уже стоял колом.
Той же ночью мы выбили белых из города. А утром я лежал в лазарете — грудь прострелена, плечо разбито.
И вот вечером тихо открылась дверь, и вошла Маруся. Босая, в одной длинной рубахе. Подошла, села на край койки, положила прохладную ладонь мне на лоб.
— Больно тебе, милый?
Я молча потянул её к себе. Рубаха задралась, и я увидел её молодую, ещё совсем гладкую пизду. Маруся сама раздвинула ноги и села сверху. Горячая, мокрая щель медленно насаживалась на мой толстый, пульсирующий член. Она закусила губу, чтобы не застонать, и начала тихо качаться, насаживаясь всё глубже.
— Трахай меня… — прошептала она мне в ухо. — Я так боялась, что белые меня первой выебут…
Я крепко схватил её за бёдра и начал глубоко и сильно долбить снизу. Её маленькие сиськи прыгали перед моим лицом, соски твёрдые. Маруся кончила первой — вся задрожала, пизда сильно сжала мой хуй, и горячие соки потекли по стволу. Я не выдержал и выплеснул ей глубоко внутрь густую горячую сперму.
С тех пор она уже не уходила. Каждую ночь приходила в лазарет, садилась сверху или становилась раком, и я ебал её долго и жадно, пока не заживала рана.
Светлана на мне уже сильно тёрлась своей мокрой щёлкой о мой стояк, слушая рассказ. Её глаза блестели.
— А меня… ты тоже так сильно выебал, как маму тогда? — прошептала она, приподнимаясь и медленно опускаясь на мой толстый член.
— Папка, — взволнованно спросила Светлана, усевшись мне на живот и медленно потирая своей голой, горячей щёлкой о мой твёрдый, пульсирующий член. — Это ведь мы не по правде ушли из дома? Ведь мама нас любит… Мы только походим и вернёмся.
— Может, тебя любит, а меня уже нет, — ответил я, крепко сжав её маленькие ягодицы и слегка приподнимая её, чтобы головка члена тёрлась прямо по мокрым губкам.
— Ой, врёшь! — Светлана покачала головой и наклонилась ближе, так что её маленькие твёрдые сосочки коснулись моей груди. — Я вчера ночью проснулась… Мама отложила книгу, повернулась к тебе и долго смотрела. А потом не просто смотрела…
Светлана прикусила губку и продолжила шёпотом:
— Она тихо сползла ниже и взяла твой хуй в рот. Сосала так медленно, глубоко… Я всё видела. Её губы скользили по стволу, а язык облизывал головку. Ты стонал во сне, а она сосала всё жаднее, пока ты не кончил ей в рот…
— Разбойница, — я резко перевернул Светлану на спину под яблоней, раздвинул её тонкие ножки и одним толчком вошёл в её тесную, мокрую пиздёнку. — Ты ещё и подглядывала…
Мы не разбивали голубую чашку. Наверное, сама Маруся разбила, но мы её простили. Я встал и пошёл к Валентине спросить про дорогу.
— Сейчас муж на станцию поедет, — сказала Валентина. Её огромная волосатая пизда снова выглядывала из-под задранной юбки. — Он вас довезёт.
Возвращаясь в сад, я встретил смущённую Светлану.
— Папа, — шепнула она, — этот Федор без штанов совсем. Вылез из малины и тянет пряники из нашего мешка.
Мы подошли к яблоне. Хитрый Федор, завидев нас, юркнул в лопухи. На нём была только рубашка, задранная до пупа. Его маленький розовый хуёк и гладкие яички болтались на виду, когда он пытался убежать.
— Федор! Иди сюда, не бойся, — позвал я.
Из лопухов донеслось сердитое сопение.
— Я стою… тут крапива, а штанов нет.
Я шагнул через заросли, вытащил упирающегося Федора и высыпал ему все оставшиеся пряники прямо в подол рубашки. Маленький хуёк мальчишки слегка приподнялся от волнения и смешно дёргался, пока он собирал угощение.
— Ишь какой важный, — хихикнула Светлана, глядя на голую попку и болтающийся хуёк Федора. — Снял штаны и ходит как барин!
К дому подкатила телега. На крыльцо вышла Валентина, широко расставив ноги. Её толстые мясистые губы пизды блестели.
— Собирайтесь, кони домчат быстро.
Федор снова появился — всё ещё без штанов, с задранной рубашкой. В одной руке он тащил за шиворот дымчатого котёнка, другой держал пряник. Его маленький хуёк болтался из стороны в сторону.
— На! — важно сказал он и сунул котёнка Светлане.
— Берите, — махнула рукой Валентина. — У нас этого добра полно.
Федор повернулся и пошёл в глубь сада, виляя голой попкой и жуя пряник. Его маленький писюн весело качался между ножек.
Светлана прижалась ко мне, сунула руку мне в штаны и обхватила мой твёрдый член.
— Папочка… поехали скорее, — прошептала она, — а то я уже опять теку…
Мы ехали широкой ровной дорогой. Вечернее солнце грело кожу. Светлана сидела у меня между ног, спиной прижавшись к моей груди. Её розовое платьице было задрано до талии, и моя рука всё время лежала у неё между тонких ножек, медленно поглаживая горячую, мокрую щёлку. Она тихо посапывала и слегка раздвигала бёдра, подставляясь под мои пальцы.
Перед самой мельницей я остановил телегу, повернул Светлану лицом к себе и широко раздвинул ей ножки. На ярком вечернем свету её маленькая гладкая пиздёнка блестела от соков. Я достал из рюкзака её белые трусики, аккуратно натянул их на неё, тщательно расправив тонкую ткань по тугим ягодицам и по нежным губкам. Светлана тихонько застонала, когда ткань плотно обхватила её набухшую киску.
— Теперь прилично, — улыбнулся я и поцеловал её в приоткрытые губы.
Возле мельницы мы спрыгнули с телеги. Слышно было, как за оградой Пашка, Санька и Берта играют в чижа и снова ругаются.
С волнением мы подходили к дому. Когда поднялись на горку, оранжевые лучи солнца осветили крыльцо. На нём в красном платье, без платка, в сандалиях на босу ногу стояла и улыбалась наша Маруся. Над крышей весело крутилась наша вертушка.
— Это мамка сама на крышу лазила! — радостно взвизгнула Светлана и потащила меня вперёд.
Мы подбежали. Маруся обняла Светлану, потом меня. Её карие глаза светились теплом и счастьем.
— Смейся, смейся! — сказала Светлана. — Мы тебя всё равно уже простили.
Я отбросил носком сапога черепки голубой чашки и подумал: «Да ну её к чёрту, эту чашку… Главное — мы дома».
А потом был тихий вечер. Золотая луна висела над садом. Мы втроём долго сидели под спелой вишней. Маруся рассказывала, где искала нас, как волновалась. Светланка тараторила без умолку, прижимаясь то к ней, то ко мне. Её трусики под платьем были уже снова мокрыми — я чувствовал это, когда незаметно гладил её по попке.
Наконец Маруся спохватилась:
— Всё, Светлана, спать! Завтра продолжишь.
Светланка забрала сонного котёнка, хитро посмотрела на нас и шепнула мне на ухо:
— Папочка, а ты сегодня ночью опять будешь меня трахать, когда мама уснёт?
— Буду, — так же тихо ответил я и шлёпнул её по тугой попке.
Когда она ушла, мы с Марусей остались вдвоём. Она прижалась ко мне, и я сразу запустил руку ей под красное платье. Маруся была без трусов. Её взрослая, горячая пизда уже текла. Я посадил её к себе на колени, вошёл в неё глубоко и медленно начал трахать, крепко держа за широкие бёдра.
— Я так соскучилась… — стонала Маруся мне в губы, сильно насаживаясь на мой толстый член.
В саду было тихо. Только луна светила, да где-то далеко прогудел ночной самолёт.
А жизнь, товарищи… была совсем хорошая.
Добавить комментарий